Только теперь — на фоне дыма — стали возникать отдельными мазками летучие всплески огня. Вспорхнуло — и исчезло в дыму, вспорхнуло — и нет его. Это было еще не пламя, но майор Ортнер смог перевести дух. Получилось. Оказывается, он не дышал какое-то время…

Он опять поднес к глазам бинокль. Очень вовремя. Словно почувствовал: что-то произойдет. Я начинаю их чувствовать, думал он. Словно попал на их волну. Какая-то связь возникла между нами. Но ведь это возможно в единственном случае: при родстве душ. Пусть не при родстве, пусть это лишь структурное сходство, но компасные стрелки наших душ явно нацелены на одни и те же идеалы…

Итак, он поднес к глазам бинокль — и увидал на куполе дота красноармейца. Тот был стремителен. Промелькнул в клубах дыма, между языками пламени, вот уже бросился обратно… Когда красноармеец вырвался из дыма, майор Ортнер увидал в его руке… Он глазам своим не поверил. Опять влип в «цейсс». В его распоряжении были мгновения, и все же он разглядел в руке красноармейца флагшток с клочьями того, что еще вчера утром было флагом… Эта когда-то красная тряпица пережила бомбардировки, массированный и одиночный обстрелы из гаубиц; она была там все время, днем и ночью, и майор Ортнер (да, пожалуй, и все его солдаты) давно перестали ее замечать. Была и была. К ней привыкли, как привыкли к линии холма, к тяжелой шапке дота, к телам убитых товарищей на склоне. Ее не замечали, пока она была. Возможно, не заметили бы и ее исчезновения. Но, оказывается, для тех, в доте, эта тряпица — все это время! — была символом… нет, не символом… вот! — она была вызовом. Вызовом ему, майору Ортнеру, вызовом всему вермахту!..

Браво! — подумал майор Ортнер. — Какая честь для меня — скрестить оружие с такими воинами!..

Теперь пламя вошло в силу. Весь дот был в огне. Бочки (уже не бочки, а комки смятого, рваного металла) не раскатились далеко, застревали в воронках. Получалось, что основной вулкан оброс ожерельем небольших очагов. Казалось, вся эта гарь невесть сколько времени копилась в земле, и вот ее терпение переполнилось, нарыв прорвался, и теперь земля освобождается, переживая восхитительное облегчение.

Майор Ортнер опять услышал нарастающий звук мотора. Но теперь это был не натужный гул, а веселый стрекот. Вернулся головной самолет. Он стремительно несся над шоссе, сделал над головой майора Ортнера бочку, крутым виражом обогнул клубы тяжелого дыма, качнул на прощание крыльями и исчез за следующим холмом. Мальчишка.

Солдаты поднялись и пошли вперед. До вершины оставалось метров тридцать (возможно — немного побольше; склон искажал представление о расстоянии), когда они опять залегли: жар не давал подойти ближе, а терпеть смысла не было. Огнеметчики все же плеснули разок-другой жирными струями огня в направлении невидимой сейчас амбразуры. Плеснули для души. Амбразура конечно же закрыта, и жара более чем достаточно, но ведь надо же хоть каким-то действием обозначить свое присутствие, заполнить тягостную паузу. Оставалось дождаться, когда пламя начнет спадать и даст приблизиться еще немного, на верный бросок гранаты. Впрочем, вряд ли это понадобится: невозможно представить, чтобы живое уцелело в этом пекле.

Неужели — все?..

Не думать. Об этом — не думать. Вот об Альпах, о вечере на маленькой площади, когда еще не зажглись фонари, о прозрачном вечере в плетеном кресле со стаканом рейнского (или в прошлый раз это был золотой токай?), в ожидании, когда на крутой мощеной улице появится она, стремительная, радостная, и крепдешиновое платье в незабудках будет так откровенно облеплять ее легкие ноги… — вот об этом думай сколько угодно. А о тех, кто живьем испекся там, наверху, — сейчас не думай. Сейчас их нет в твоей жизни…

В траншее была ниша, широкая приступка, чтобы удобней выбираться наверх.