Капитану он сказал: «Может быть, теперь русские все же уйдут. Если нет — вернемся к прежней схеме…»

Пала ночь.

«Пала ночь» — еще одна хорошая строчка, как калитка в Гефсиманский сад (с чего вдруг меня потянуло на ритмизированную речь?), а дальше — простыми словами — напомнить об утешении, которое Господь посылает каждому — и правому, и виновному, думал майор Ортнер. Мы несем свой крест, страдаем, терпим, а природа учит нас, какими нужно быть, как принимать свой крест, потому что только через его тяжесть и боль можно познать благотворную радость, а если достанет душевных сил — то и счастье… Это что же выходит? — опять улыбнулся он неожиданной мысли. — Выходит, что истинно счастлив только мазохист?..

Пала ночь. Нефтяные огнища, уже невидимые, только угадываемые над воронками по мерцающим шапкам света, угомонялись, готовясь ко сну. От них уже не было проку. Дымы растворились во тьме, убив на севере небосвода все звезды, лишь Кассиопея не хотела тонуть и время от времени выныривала из мрака.

Ах, если бы русские все же ушли!..

Майор Ортнер поднялся со светом, прошел в траншею, стоял и ждал. Это было совсем не трудно. В нем не осталось надежды, он не верил в чудо, но и не ждать не мог. Хотел убедиться. Если бы холм был от него на востоке, он получил бы ответ минут на пятнадцать-двадцать раньше, но холм был на севере. Пришлось набраться терпения.

С закрытыми глазами ждать было легче.

Он открывал глаза, взглядывал на холм, опять закрывал, чтобы открыть спустя какое-то время. И опять закрыть. Жили только глаза, а мысли и душа покинули его. Очень удобно.

Наконец настал момент, когда серое небо посветлело настолько, что отделилось от серого холма. Вот стали проявляться воронки. Тела убитых солдат. Языки выгоревшей земли. Бетонные изломы дота. Но все это было только информацией, оттенками серого. Чтобы оно материализовалось — недоставало малости, кванта энергии. Ну давай, давай!..

Он знал, что придется (опять!) дождаться солнца. И вот это случилось. Небо за холмом вдруг обрело голубизну, еще чуть-чуть — белым с черным, словно покрытый зебровой шкурой, ярко вырезался дот; и на нем… И небо, и дот налились таким светом, что тонкий штрих флагштока был почти неразличим, но он был, был, и обгорелая, изодранная тряпица на нем была. От нее за эти дни осталось так мало, да и висела она, не наполняемая ветром, совсем никакая, но от этого она не перестала быть знаком, не перестала быть флагом…

Подошел капитан.

— Распорядитесь, чтобы батарея начала работать, — сказал майор Ортнер. — Одиночными.

— А как же быть с атакой?

Голос капитана сегодня был другой. Не тот, что вчера. Голос словно отделился от капитана, был сам по себе. Это был голос не тела, а души. Причем голос души, привыкшей молчать, поэтому каждое слово давалось ей с трудом, отчего она уже не управлялась с задачей скрывать истинный смысл слов.

— Что вы имеете в виду?

— У нас уцелел лишь один лейтенант…

Боится. Боится, что придется самому идти в атаку. Конечно, он к этому не готов. Не для этого шел в армию. Должно быть, его интересовала только карьера: после военного училища сумел попасть в какую-нибудь академию, выслуживался, всеми силами старался оказаться в штабе, — в любом штабе, пусть даже рядом с окопами, лишь бы по должности ему не пришлось вместе с солдатами выбираться на бруствер. Я его понимаю. Ведь я тоже в армии только для того, чтобы не быть ею перемолотым. Не переживай, не пошлю я тебя под пулеметы…

— Как же так получилось?

— Вчера после полудня с пополнением прибыли двое, но они оба там.