|
Мадам держалась замкнуто, демонстрировать свое искусство не стала («простите, милочка, сказала она Анне, но в вашем прелестном доме я чувствую себя, как в фарадеевой банке»), и лишь на следующий день призналась пригласившей ее баронессе, что весь обед ее не оставляло ощущение, что на том месте, где сидела Анна, на самом деле стояло зеркало. «И хотя я не смотрелась в него, — сказала мадам Домбрович, — я знала, что отражаюсь в нем, причем не такой, какой себя сотни раз видела и воспринимаю, а иной; возможно — такой, какой меня задумал Господь…»
Иоахим был совсем малышом, еще и в спецшколу не определен, когда однажды случайно услышал, как гувернантка в разговоре с кухаркой сказала про Анну — «ведь она ведьма». Не обозвала, а сказала как о само собою разумеющемся. Это впечатлило мальчика, но ни с гувернанткой, ни с кухаркой он не стал об этом говорить: что-то его удержало. Нельзя сказать, что он об этом думал, но он помнил об этом, и в первый же раз, когда Анна его навестила, спросил: «Это правда, что ты ведьма?» Она посадила его к себе на колени, прижала к груди, и прошептала в его розовое нежное ушко: «Конечно. Но ведь ты никому об этом не расскажешь?» — «Не бойся! — сказал Иоахим и погрозил кому-то кулачком. — Ты же знаешь, что я рыцарь, а ты — дама моего сердца. Я буду вот здесь, — он прижал кулачок к своей груди, — хранить твою тайну, и если понадобится — защищать тебя хоть против всего света!» В другой раз, все в том же ноябре, в месяце, который, как известно, дает последний шанс, но этот шанс призрачный, он для души, хотя несведущие люди принимают информацию об этом шансе буквально, — так вот, в следующий раз (они вдвоем сидели перед камином и глядели в огонь; он, как обычно, у нее на коленях, а она прижималась лицом к его волосам и дышала им) он спросил Анну: «А почему у тебя столько лиц?» «Ты это сам заметил? — спросила Анна, — или опять подслушал разговор на кухне?» «Конечно — сам. Вспомни, когда я был еще совсем малышом и даже не мог вставать в кроватке, я долго не узнавал тебя, потому что ты каждый раз наклонялась ко мне с новым лицом. А потом эти лица слились, и ты стала ты. Такой, как сейчас. Но я помню, что так было. Это было?» «Оно и сейчас есть, — сказала Анна. — Просто младенцы видят все истинным, потому что у них открыт третий глаз…» «Где он?» «Вот здесь», — сказала Анна, и указала пальцем место у себя на лбу — чуть выше переносицы. «А зачем он?» «Одним глазом мы видим все плоским; двумя — объемным. А третий глаз открывает четвертое измерение, астральный мир. Третий глаз видит душу (и не только человеческую, но всего живого) так же ясно, как ты сейчас видишь меня… — Анна поцеловала его в лоб и сочувственно улыбнулась. — Но когда детки встают на ножки — третий глаз закрывается, и эта способность пропадает…» «Почему?» «Ты ведь уже знаешь, что у нас в голове есть мозги?» «Конечно. Гретхен показывала мне их в атласе. Это то, чем мы думаем?» «Нет, мой мальчик, думаем мы всем своим существом. А мозги — это всего лишь инструмент для обработки того, что мы видим, слышим, того, чему нас учат. Пока ты мог только лежать — мозги дремали и не вмешивались в твою жизнь, а вот когда ты поднялся на ножки — они проснулись. Стукнули ложкой по столу и заявили ужасным голосом: „я здесь главный! как скажу — так и будет…“ И прежний мир исчез…» «Как в волшебной сказке?» «Вот-вот, в очень печальной сказке…» «Но почему же он исчез?» «Потому что мозги учат видеть чужими глазами, и думать так, как думают все остальные…» «А разве это плохо?» «Подумай сам. |
