— Понимаю. «Мысль побеждает»? И возле дота, и здесь. Все в одном ряду. Стиль действия. Вы достойный сын своего отца!

Он хотел произвести впечатление — и ему удалось: майор Ортнер даже не пытался скрыть, что поражен.

— Простите, мой фюрер, но откуда вам известно о рукописи? Ведь она не была опубликована…

— Фюрер немецкого народа должен знать о своем народе все! Такой ответ вас удовлетворяет, оберст-лейтенант?

— Вполне.

— А теперь к делу. — Фюрер осмотрелся. — Давайте-ка пройдем к окну — там виднее. — Возле окна он взял майора Ортнера за раненую руку и осмотрел рукав. — Я вижу по штопке — вы были в деле именно в этой куртке?

— Так точно.

— Снимите ее.

Майор Ортнер снял через голову косынку, затем куртку.

— Ну что же вы мешкаете, оберст-лейтенант? — заголите рукав.

Повязка была свежая, ни малейших следов крови: рана успела затянуться.

— Если не возражаете — я сам ее сниму, — сказал фюрер.

— Вы сомневаетесь, что там есть рана?

— Нисколько. Но я хочу взглянуть на нее. Можно?

Майор Ортнер кивнул.

Фюрер сноровисто справился с бинтом. Рана оказалась заклеенной. На пластыре — у обоих отверстий — проступали маслянистые пятна мази. Фюрер приценился к пластырю, взглянул на майора Ортнера:

— У меня есть только канцелярский клей, но обещаю: держать будет не хуже.

Майор Ортнер опять кивнул.

Короткое, точное движение. Откровенно говоря, смотреть было не на что.

— Похоже на самострел, — сказал фюрер. — Знаете ли, я старый вояка, покормил вшей в окопах, на всякое насмотрелся. Знаю толк в ранах.

Он явно не ждал ответа, да и что на такое ответишь?

— Так вы сказали, что снайпер стрелял с изрядной дистанции?

— Я этого не говорил, мой фюрер.

— Какой вы, однако, щепетильный, Ортнер! Ну конечно — не говорили. Но я это знаю. И каким же было расстояние?

— Метров четыреста. Может — и побольше.

— Значит — эта пуля — что-то вроде привета?

— Вроде того, мой фюрер.

— Для такого выстрела — если снайпер именно этого хотел — нужны и рука, и глаз, — похвально кивнул фюрер. — И оружие отменное… Любопытно, какой он пользовался оптикой.

— Это был артиллерийский прицел от гаубицы-пушки. И винтовка заурядная, мосинская. Правда, ствол хорош и пристреляна отлично.

— Отвечаете со знанием предмета, Ортнер.

— Если есть возможность подержать в руках оружие, которым тебя пометили…

— И все же! — воскликнул фюрер. — Конечно, немецкому сердцу и уму свойственно романтизировать любую подходящую ситуацию, и потому, случается, мы приписываем наше мировосприятие людям иных наций, забывая, что они ведь другие. В психологии это называется переносом. Да вы должны это знать, Ортнер, ведь вы же учились в университете. — Фюрер вопросительно взглянул и удовлетворился легким кивком майора Ортнера. — Так вот: что, если романтическая трактовка поведения русского снайпера — наша фантазия, а на самом деле это всего лишь неудачный выстрел?

— Позвольте не согласиться, мой фюрер, — сказал майор Ортнер. — Я единственный — кого этот снайпер ранил. Остальных он убил. Каждого, в кого стрелял.

— Это достоверно?

— Он всех убивал одинаково: выстрелом вот сюда. — Майор Ортнер показал на себе.