Это была глупость — попытаться влезть назад, признал Ромка. Как я мог забыть, что успех всегда, при всех обстоятельствах, только впереди?..

Он уперся руками в щебень и дернулся вверх. Масса отреагировала мгновенно: она еще плотнее его зажала. Не соврал Ньютон: противодействие равно действию. Ромка все же упрямо дернулся еще раз. Толку не было.

Ну что ж, сразу смирившись, подумал он, победитель выявился. Поглядим, как ведут себя зрители.

Ромка поднял голову, уверенный, что встретится взглядом с лейтенантом. Затем лейтенант окликнет картежников: «Помогите выбраться человеку…» Но лейтенант, как и прежде, стоял вполоборота к нему. Любовался закатом.

Я был прав, сказал себе Ромка, это дурной труд — бояться. Бессмысленное занятие. Надо дело делать, остальное приложится.

Он прикинул, что бы могло его держать, и решительно вывернул из-под левой руки пластину из четырех кирпичей. Потом начал вытаскивать камни из-под правого бока, штук пять вынул — тех, что не были присыпаны и плотно зажаты. Еще раз глянул на немца, уперся руками, и мягко, извиваясь, выполз наверх и лег плашмя, закрыв грудью яму, чтобы приглушить шум осыпающегося щебня.

Левый кирзовый ботинок остался внизу. Конечно: не успел зашнуровать… Нет — беспощадно поправил себя Ромка — поленился.

Теперь немцам он был почти не заметен, но испытывать судьбу не стоило. Не сводя глаз с лейтенанта, Ромка попятился, отполз в глубину руины, в укромное местечко за уцелевшим фрагментом стены, которая прежде разделяла коридор и ленинскую комнату. Масляная краска со стороны коридора обгорела и полопалась; было похоже, будто на стену наляпали грязной мыльной пены, она высохла, но неопрятные круги и разводы остались. И еще остались два железных крюка. Прежде на них висела рама для «боевых листков». В левом верхнем ее углу был портрет маршала Ворошилова, в правом верхнем — портрет знаменитого пограничника Таратуты. Теперь рамы не было; и выгоревшего прямоугольника на стене не было. Значит, сначала она сорвалась, и уже потом сгорела.

Ромка сел. Стащил с ноги уцелевший ботинок. Поглядел на одну ступню, на другую. Неженки. По озимой стерне таких ног и на сто метров не хватит. Ничего; надо будет — и по стерне пойдете, как миленькие, жестко сказал им Ромка. Потом он поглядел на свои руки.

Странно, что они не болят. Наверное, уже отболели свое, и теперь у них какое-нибудь нервное замыкание. Шок. Паралич осязательных рецепторов. Но это шуточки, а все-таки странно, почему они не болят. Вроде бы должны.

Пальцы и ладони были сплошной раной; что называется, на них живого места не было. Кровь, замешанная кирпично-известковой пылью, засохла хрупкой бугристой корой. Пальцы торчали в растопырку — застывшие, негнущиеся. Преодолев внутреннее сопротивление, Ромка стал сжимать пальцы нарочно медленно. Из-под сгибов между фалангами проступила свежая кровь. Не обращая на нее внимания, Ромка сжал пальцы в кулак. Стиснул. Ничего особенного. Послужат.

Он был доволен собой: он был прежним. Теперь он знал, что в нем не сломалась даже самая маленькая пружинка.

А сломаться было от чего. Самым жутким, конечно же, был первый момент, когда казарма — два этажа! — рухнула на него, и какая-то глыба, пробив топчан, сунулась в матрац тупым тяжелым углом. Глыба должна была уткнуться в пол, пусть через матрац — но именно в пол. А ей помешала Ромкина спина. И глыба со зла придавила Ромку между лопатками, стараясь размозжить его позвонки…

Это был конец.