Он опять принялся за дело. Сначала потел — от слабости, от духоты, от недостатка воздуха. Потом пот кончился — и стало еще тяжелей. Ромка больше не задумывался, сколько времени прошло, сколько минут или часов стоили ему очередные сантиметры лаза. Уже и дыма не стало. Ромка лез и лез. Ощупывал кирпичи, находил слабые места, вынимал, складывал и перекладывал, выгребал мусор — и лез, лез вперед и вверх. Случались небольшие обвалы; Ромка их не считал. Не прислушивался к ранам на голове и руках. О боли в спине он и вовсе забыл. Он освобождал из очередного завала руки, затем лицо, отгребал, что мог, затем упорядочивал пространство вокруг себя, чтобы было, куда складывать обломки кирпичей и куда отгребать мусор. Потом очередной обвал разрушал этот мир — и он тупо повторял все сначала: освобождал руку… затем вторую… затем освобождал лицо… Потом стало легче дышать. Ромка знал, что это означает, и когда наконец увидал над собой первую точку света — не удивился ей и не обрадовался: для этого уже не было сил. Даже теперь он был осторожен, не спешил, ощупывал хлипкий свод, аккуратно вытаскивал очередной обломок кирпича или дерева, продвигал их вниз, вдоль тела; опять ощупывал… И вот все это позади. Сумерки. Прогретая солнцем стена отдает ноющей спине свое тепло. Пахнет гарью. И еще чем-то… Выходит, подмога не подошла и наши все-таки отступили. Где ж их теперь искать?..

Сейчас покурить бы…

Был бы он не такой дурак, засунул бы остатки табака не в тумбочку, а в карман… Как мало нужно человеку для счастья!..

Темнело быстро, как всегда в эту пору. Мучила жажда. Поскольку немцы уходить не собирались, нужно было узнать, где они поставили часовых. Ромка медленно встал, и только теперь понял, откуда шел запах, который беспокоил его все время, пока он сидел.

В нескольких метрах от него, сразу за ленинской комнатой, где прежде был вестибюль, в полу зиял огромный пролом. Прямое попадание тяжелой мины. Внизу была котельная, сейчас заваленная грудой мусора. А поверх мусора лежали тела пограничников. Почти все они обгорели, и Ромка поначалу решил, что это последствия пожара. Тел было много. Видимо, немцы стащили их сюда со всей заставы. Входные двери валялись в стороне, рама обгорела до кладки. Немцы могли сбрасывать тела почти от входа.

Но потом Ромка увидал еще один труп. Он лежал в ленинской комнате возле оконного проема, рядом валялась его винтовка. Он лежал на спине, у него обгорели голова и руки, обгорели прежде, чем он погиб. А погиб он оттого, что его пристрелили в упор: прислонили дуло к груди — и пробили сердце. Но он не видел своих врагов, не видел ничего, катался по полу от боли, должно быть — кричал, а к нему подошли, что-то ткнулось в грудь — и конец. Теперь ясно: ребята обгорели не в пожаре. Их выжигали огнеметами. Осторожно ступая босыми ногами, Ромка пробрался к пролому, чтобы посмотреть, нет ли там живых. Живых не было. Они и не могли там быть: немцы добивали раненых, это сразу видно…

Ромка возвратился назад, подобрал винтовку, дослал патрон, чтобы можно было сразу стрелять, снял с убитого ремень с патронташем, примерил на себя. Было чуть свободно. Ромка стал прилаживать, передвинул бляху, и тут увидал на внутренней стороне ремня крупные буквы чернильным карандашом: «Эдуард П.»

Ромка сел рядом с телом. Сидел и смотрел прямо перед собой. Вот так повернулось, думал он, с такого, значит, боку…

Карманы у Эдьки Постникова не были вывернуты, как у тех, кто лежал в провале. Ромка достал его заскорузлый от крови комсомольский билет и положил в карман вместе со своим. Была еще записная книжка, фотография девчонки и какие-то бумажки.