Потом прошла вечность, и когда она закончилась — он осознал: что-то изменилось в окружающем пространстве. Ведь только что было одно, а сейчас — другое. Ромка прислушался. Тишина. Ромка поглядел на немцев. Они не стреляли. Колонна лежит; сотни глаз вперились в него. И немцы глядят. Приподняли головы — и смотрят. Винтовки в руках, но их стволы словно опустели; словно в них не осталось маленьких смертей, которые вылетали из них в поисках поживы.

Другая колонна; и другие немцы.

Теперь всем — и своим, и немцам — очевидно, что у тебя не осталось шансов. Ни одного. Фактор внезапности иссяк. Пулеметчик — убит. Конвоиры пришли в себя, опомнились; ты у них перед глазами, рядом, ближе, чем мишень на стрельбище; промахнуться невозможно. Даже тот, в голове колонны, стрелявший с колена, — даже он опустил ствол винтовки. Все — и свои, и немцы — ждут, что ты сейчас медленно поднимешь руки, немцы подойдут к тебе…

И вдруг:

— Красноармеец Страшных!..

Ромка даже вздрогнул. Боже мой! Сколько раз он слышал этот четкий, жесткий, с зажатой пружиной гнева командирский оклик! Годы пройдут, но этот оклик то и дело будет всплывать в твоем сознании вот в такие минуты. Комод!..

Если бы Ромка увидал перед собой белого носорога — он бы поразился меньше. Комод — и в плену?.. Забинтованные голова и грудь комода были внятным объяснением. Да, он в плену, но этот голос… Не просто голос — это был голос командира. Этот голос был гарантией, что комод — прежний, что плен ничего в нем не сломал и не изменил, что на эту глыбу — как и прежде — можно без сомнений опереться. Тима!..

Как хорошо, когда ты не один!..

«Мы спина к спине у мачты…»

Ромка нащупал за спиной автомат, передвинул его на грудь, вовремя вспомнил, что в магазине осталось не больше двух десятков патронов, — и дал три коротких, экономных очереди. Не на испуг, а конкретно — по тем, кто казался ему опасней. Жаль — ни в одного не попал (Ромка впервые стрелял из автомата), даже в того, который стрелял с колена. И все же цели достиг: немцы опять уткнулись в землю. Через несколько секунд они опомнятся, да будет поздно: пленные уже поняли, что это их последний шанс, — и теперь быстро с ними разберутся.

5

В этом Ромка не сомневался.

Сейчас красноармейцы нападут на конвоиров, а с десятью винтовками да с пулеметом можно такую заварушку устроить! Ведь на нашей стороне будут внезапность и ненависть; нам уже есть, за что мстить и за что ненавидеть; а ненависть такое чувство, такое чувство! — она посильней даже страха смерти.

Ромка не думал об этом; не думал, как сложится бой. Не думал об этом ни минуту назад, когда только увидал колонну пленных, не думал об этом и сейчас. Он это знал. Знал с первой секунды. Знал всегда. А если знаешь — чего зря думать? «Пустые мысли (это слова политрука; вот ведь — такой молодой — а соображает), ничего, кроме сомнений, не могут родить. А что может быть опасней — для солдата — чем сомнение? Только страх…» У Ромки не было времени на эмоции по поводу поразительного факта: всего второй день войны, а немцы ведут столько пленных. Мало ли, как бывает. Сейчас они пленные — а через минуту опять станут красноармейцами. Им только дай шанс (слово «шанс» крутилось в голове, как заезженная пластинка), — а уж за ними не заржавеет. С первой секунды Ромка понимал, что вдвоем (с восточным человеком) им не управиться со всеми конвоирами. Но он не думал об этом, потому что знал, что пленные его поддержат.