А ведь есть и такое резонное соображение: ну — брошусь я на этого немца… но другой немец (он ведь всего в десяти метрах, тут и целиться не надо — не промахнешься) повернется и пристрелит… Ведь и ежу понятно: первый и погибает первым… Вот если бы все сразу, да по команде…

Трое в голове колонны (успели сговориться: давай? — давай!) навалились на конвоира, стрелявшего с колена. Момент, который мог переломить ситуацию. Мог поднять тех, кто уже готов был подняться. Но этот шанс перечеркнула граната с длинной деревянной ручкой. Неторопливо поворачиваясь в воздухе, она мягко прилетела к копошащейся куче-мале, — и рыжая вспышка расшвыряла тела.

Фельдфебель, умелец, постарался.

Этот успех вдохновил его. Он опять приподнялся, чтобы вторую гранату бросить уже в Ромку, но тут уж и Ромка не сплоховал. Пуля сбила фельдфебеля, словно удар подсечкой. Фельдфебель приподнялся на четвереньки — видать, уже ничего не соображал, — переступил вперед руками, а потом у него в правой руке хрустнуло пламя, и взвизгнули осколки, оставляя в траве эфемерные бороздки.

Но он успел главное: чаши весов перестали колебаться.

Не поднимутся пленные.

Ромка этого еще не осознал, но почувствовал какую-то перемену. Что-то умерло в опаре, выпиравшей из квашни; опара осела; крышка опустилась на верхний обод и плотно прикрыла квашню.

Не поднимутся…

— Ребята, ну что же вы!..

Ромка думал, что он это выкрикнул, а на самом деле — еле слышно простонал. А тут еще и патроны в магазине кончились. Ромка не сразу это понял, для чего-то до упора прижал спусковой крючок, затем еще раз — изо всей силы; затем передернул затвор и опять прижал… Когда не имеешь привычки к автомату — запросто может вылететь из головы, что патроны в нем не бесконечны.

Конвоиры это поняли раньше Ромки — и опять перестали стрелять. Подняли головы. Теперь чего уж — сдавайся, хенде хох. И пленные — те, что лежали поближе, — тоже перевели дух. И выдали Ромке полной мерой:

— Да вали ты отсюда, пока жив!

— Из-за тебя, сраного героя, и нам погибать…

И — слово за словом, распаляясь, отводя душу, мстя ему за то, что он унизил их своею отвагой, — выплеснули на него такое…

— Сдавайся, дурак! — Это почти шепот. Старший лейтенант. Он лежит ближе всех к Ромке, метрах в пяти, не дальше. — Сдавайся! Может — пожалеют…

Все Ромкины проблемы от одного: его действие опережает его мысль. Только поэтому он потерял несколько секунд, пока дергал свой пустой автомат. И лишь затем вспомнил: да ведь у меня есть запас!.. Не опуская глаз, не в силах отвести их от терпеливо ожидающих его решения дул винтовок (они шевелились, принюхивались, словно пытались понять, что у него в душе и на уме), Ромка чуть шевельнул голенью, чтобы ощутить — на месте ли запасной магазин. На месте… Ромка выдернул из автомата пустой магазин, достал запасной из-за голенища, и все так же, не глядя, попытался его вставить. Не получилось. Еще раз ткнул… Что-то мешало. Ведь еще ни разу в жизни он этого не делал! Да и разбитые, ободранные пальцы ничего не чувствовали. Нужно было опустить глаза, посмотреть, отчего магазин не попадает в гнездо… но у Ромки не было этой возможности, потому что только его взгляд удерживал немцев. Отведи он глаза хотя бы на миг — и они очнутся, и винтовки выплюнут в него теперь уже неотвратимую смерть.

— Падай!..

Это была команда. Голос его командира. Резкий, сильный. Сотни раз Ромка эту команду выполнял, выполнял не задумываясь. И сейчас — не задумываясь — опередив нестройный залп, звонкой дробью ударивший в борт коляски, — упал на бок, перекатился, снова сел.