|
Да и Залогин помогал, как мог. Он успевал быть одновременно везде. Тянул мотоцикл на себя, пихал его, помогая визжащему от ярости, повисшему в воздухе заднему колесу зацепиться за землю или упереться в придавленные, гибкие ветви орешника, наконец, вырывал коляску из очередного зацепа. При этом он так таращил глаза и так орал, что можно было подумать, что он идет на побитие мирового рекорда. И Ромка орал — от азарта, от восторга, оттого, что все получалось, получалось, получалось! И так — в грохоте и оре — они вывалились на луг перед Дурьей балкой. Вывалились — и стали: уф! У Залогина уже не было сил, чтобы добраться до седла. Все еще упираясь в коляску, где был — там и сел на землю.
— Запалился? Залогин кивнул и закрыл глаза. Если бы немецкие мотоциклисты сразу поспешили, они б уже были неподалеку, может быть — прямо здесь бы и встретили — в упор из пулеметов. Но куда им было спешить? Война только началась; время — главная ценность на войне — пока еще только просыпалось. Когда еще оно материализуется, когда еще ляжет на весы! Когда еще гусеница преобразится в бабочку-судьбу!.. Короче говоря, мотоциклы были уже видны, но им оставалось одолеть еще добрых полкилометра. Сейчас они увидят беглецов… Смерть все еще была рядом, все еще вслепую бросала свинцовые камушки. Но если бояться слепых пуль — лучше вовсе с печи не слезать. Ромка рад был бы дать передышку и мотоциклу, и Залогину, да опасался, как бы смерть не прозрела: солдаты вот-вот замелькают среди кустов, тогда — на виду — от них не спасешься. Крутанул ручку газа. Услыхав недовольный вскрик мотоцикла, Залогин открыл глаза; как-то неловко, упираясь в землю и цепляясь за мотоцикл, стал подниматься, но уже в следующее мгновение ему пришлось метнуться вперед, чтобы успеть на улетающее седло. Ромка погнал вплотную к кустам. Его подкинуло раз, другой, третий… пришлось сбросить скорость, потому что луг, как бородавками, был заражен кочками. Всего два года нет хозяина, а земля уже тоскует. А может — напротив — лечится?.. По ним не стреляли. На прокаленном солнцем глинистом бугре Ромка остановился. Солдаты вышли из кустарника и теперь стекались в кучку. Их охота завершилась неудачей; день испорчен; но даже для отвода души никто не стрельнул по беглецам: далековато. Зато мотоциклы, ковыляя на кочках, прекращать погоню не собирались, терпеливо ползли следом. Тимофей все еще не пришел в себя; Залогин придерживал его за спину. Он тоже глядел на немцев, но не говорил ни слова, да и взгляд был пустой: сил не было ни на эмоции, ни на мысли. Ну что ж, подумал Ромка, мы на мотоцикле, они на мотоциклах — шансы равные. Был бы я один — не стал бы их разочаровывать, поиграл бы с ними, а так… У него уже был план, как убедить немцев в бесполезности погони. Немножко покрутимся, рассудил он, и они меня потеряют. Или сами отвяжутся — когда поймут, с кем имеют дело… Ромка покрутился — и вдруг обнаружил, что прижат к границе. Пересекать ее Ромка не собирался: здесь он знал все, там — ничего, и если это война (а что ж это еще может быть?) — там столько собрано немцев… Ему потребовалась вся его изворотливость, чтобы суметь выскочить из западни. Эка настырные парни, подумал он, а ведь они знают свое дело!.. Он впервые поставил себя на место противника — и признал, что ничего сверхъестественного не происходит. Если немцы — профессионалы, уверенные в себе опытные вояки, то с чего вдруг они уступят втрое слабейшему противнику? Ну конечно, ведь их втрое больше! — понял Ромка. Я-то, дурень, не придал этому значения, а для них, может, это главный аргумент. Они настолько уверены в успехе, что для них это не поединок — гон! Они гонят зайца, они охотятся — вот что они делают!.. Он попытался оторваться — не вышло; сделал хитрый маневр — и только потерял на этом, потому что немцы уже поняли его систему и предугадывали его действия. |
