— Мануфактура — лучшая закуска.

— Не лучше корки хлеба, Пермяков, — сказал майор. — По мне — так пахучая поджаренная ржаная корка куда лучше.

— Может быть, может быть... Кобель или сука, а? — Пермяков завернул крышкой флягу, вдавил ее плоское тело в ракушечник, сделал широкий жест, показывая — кто хочет, может приложиться. — Посмотри, Стругов, какого пола сенбернар твой... Мужчина или женщина?

— Не суть важно. А потом он сеттер, а не сенбернар, — поправил Стругов. — Грамотей! Еще в МВД работаешь...

— Я только в дворнягах хорошо разбираюсь. Они по моей части, а те, у кого хвост не кренделем, для меня на одно лицо.

— Самец, — интеллигентно кашлянул в кулак Гупало, а когда Пермяков недоуменно вскинулся, штурман пояснил осторожно, ткнув пальцем в сторону собаки: — Собака, я говорю, самец.

— Называй вещи своими именами! Не самец, а кобель, не самка, а сука...

— Эх, маркиз... Зачем же рыбу-то ножом резать, а? — сказал Стругов.

Это было неожиданно, не похоже на майора, слишком жеманными были слова: больше подходили для кого-либо другого.

— Алексей, — обратился он к лейтенанту, — соединись-ка по рации с городом, узнай, как дела? И что они нам посоветуют, спроси...

— Слушаюсь, товарищ майор! — отозвался Гупало. Поднявшись, подергал руками, стряхивая приставшие к отпотевшим ладоням песчины.

— Тише, ты! — грубо крикнул Пермяков, вскинул глаза. — Привык с песком обедать...

— Простите, — извинился Гупало, в малоподвижных зрачках его отразилась неприязнь. Он забрался по лесенке в вертолет, и вскоре из пилотского отсека послышался монотонный, лишенный окраски голос: — Алло, «Тринадцатый»! Ответьте! Алло, «Тринадцатый»...

— Ну и позывные у вас, — усмехнулся Пермяков. — Чертова дюжина, несчастное число.

— Посмотрим, — туманно сказал Стругов, — счастливое это число или несчастливое.

— Это слепой-то сказал: посмотрим? — коротко хохотнул Пермяков, взял с бумаги розовый кругляш колбасы. — Ну-ну... Посмотрим.

— Алло, «Тринадцатый»... «Тринадцатый»?!

— Связался наконец, — отметил Меньшов. Гупало щелкнул бустером, отгораживаясь от посторонних шумов, от разговора. Лицо его закаменело от напряжения, стало плоским.

— Хотите, я вам историю расскажу? — спросил Меньшов, обращаясь непосредственно к Стругову. Надкусил ломтик колбасы. — Про собак, я когда-то собаками специально занимался, кое-что знаю о них.

— Хотим! Валяй, — бодро разрешил Пермяков.

— Погоди! — остановил Стругов. — Пусть Алексей переговорит сначала... Узнаем, что город скажет. Да. Может, лететь сейчас придется. Немедля.

Все разом оглянулись на штурмана, чье лицо будто вырезанным из картона силуэтом вырисовывалось за стеклом бустера. Гупало кивнул несколько раз, соглашаясь с кем-то, потом, круто вывернув голову, посмотрел на сеттера, съевшего колбасу и замершего в удобной для бегства позе, кивнул еще раз.

— Судя по выражению лица нашего Гупалы — полетов над лиманом не предвидится, — сказал Меньшов.

— Посмотрим.

Гупало медленно стянул с головы обруч с наушниками, положил его на сиденье.

— Вот  тетеря, — пробормотал Пермяков, — люди ждут, а он еле шевелится.

Гупало неторопко поднялся, прогромыхал ступеньками узкого трапа, ведущего из кабины в трюм, возник в проеме.