Он беспомощно оглянулся на сидевшего рядом парня, смуглого, с густой, ровно обрубленной бородой. Похоже, цыган. Парень был олицетворением спокойствия. Спокойные глаза, спокойное лицо, руки спокойные, поза расслабленная.

— Никак, зима? А? В сентябре-то, а?

— Зима, — однозначно отозвался парень, а у Костылева сердце пошло на сбой работать — оттого, что не увидит он больше теплой подмосковной осени, не пройдется по палой листве, покрывшей улицы рано затихающего в сентябрьские вечера подмосковного поселка Ново-Иерусалима. В этом поселке у него с бабкой Лукерьей Федоровной, доброй, вдумчивой старухой, был домик, укрытый в густом вишенье, как в лесу.

Самолет, запрокинув крыло, очертил крутой вираж и пошел на посадку. Колеса глухо стукнулись о бетон взлетной дорожки, тут же яростно взревели двигатели, сотрясая округу. Потом грохот опал и сделалось тихо.

— Граждане пассажиры! Прошу всех оставаться на своих местах! — объявила бортпроводница — конопатая пичуга ростом чуть повыше кресла.

— Ить ты, от горшка два вершка, а держится, как директор. Элементарно, — пробормотал Костылев. — На работу? — спросил он у цыгана.

— Нет, в отпуск. Загорать на песчаных обских берегах. Солнце вишь как прижаривает, — цыган показал из-под бороды крупные, белые, хоть для рекламы, зубы. Увидев, что Костылев обиделся, добавил: — На работу, куда ж еще.

— Нефть?

— Не совсем. Нефтепровод. Тут нитку кладут.

— Трубы?

— М-угу. Нефть, ее надо не только взять, но и перебросить в города, к Москве поближе. А это не фунт изюма в обед смолотить.

— Бывал здесь раньше?

— Бывал. До армии в техникуме учился, тут практику проходил. Потом, после армии, на инженерной должности работал. Почти что местным стал. Хантом, манси...

— Значит, техни‑ик, — Костылев потянулся в кресле. — А какой техник? По диплому, так сказать. Есть ведь техник-строитель, есть техник-механик, а есть, что на счетах щелкает, техник-экономист, или как он там?

— Сварщик.

— Газо иль электро? С газом или с электром дело приходится иметь?

— И с тем, и с другим.

— А я, когда служил, с газом все более. Днища кораблей обстругивал, ниткой заштопывал, заплаты клал. Затем все это мне надоело, я рапорт командиру на стол, и деру дал. В танковые части. Вначале рычаги на себя да от себя дергал, потом за бублик сел.

— За что, за что?

— За баранку, говорю.

Тут на них зашикали — пора было выходить. По гремящей, непрочной лестнице-приставке спустились вниз. Из проволглого, насыщенного запахами одеколона и сапожной ваксы самолетного тепла попали в сухой холод, от которого заслезились глаза. За ярко оконтуренной светом стекляшкой аэропорта рваной кустистой линией темнела тайга. У края прозрачно-черного, обсыпанного редкими звездами неба трепетало густое рыжее пламя.

Костылев поежился, натягивая на уши воротник легкого, «подбитого ветром» плаща, побрел в темноту вслед за спутником, спотыкаясь на неровностях плит, шаркая подошвами.

— Слышь, друг, — он тронул цыгана за плечо, тот попридержал шаг, обернулся:

— Ну?

— Это чего горит? Северное сияние?

— На всякий пожарный — моя фамилия Старенков.

— Костылев, — Иван нащупал в темноте ладонь цыгана, тряхнул ее.

— Поручкались. Нет, это не северное сияние. Это газ сжигают. Попутно с нефтью газ из земли выходит. Девать продукт некуда, и, чтоб он не засорял воздух, его сжигают.

— Богатеи.

— М-угу. Не нашлось еще умной головы, чтобы эти миллионы в дело пустить.

— Слышь! — Костылев умолк. Старенков остановился, и в темноте Иван увидел совсем близко его лицо, большое, плоское, словно увеличенное сквозь линзу.