|
Со дня смерти Эдварда королевство подверглось таким большим потрясениям, что все дела продвигались с трудом. Генрих на ходу диктовал бумаги клеркам, до завтрака подписывал документы и работал до глубокой ночи после дневных речей и официальных приемов. Он также поставил свой бедный совет на грань истощения, не щадя ни их, ни себя. Тем не менее он нашел время пройти рядом с носилками, которые нес Котени, так как Эдварда нельзя было оставлять и он просил везти его, когда носилки, по мнению Генриха, передвигались слишком медленно. С помощью шуток ему удавалось сделать так, чтобы многое из работы совета не воспринималось слишком серьезно. Но это были только его шутки. Такое отношение к работе не могли себе позволить ни Джаспер, ни Нед Пойнингс, другие же слишком боялись его, чтобы обмениваться с ним шутками, хотя и любили его. Каждый день был напряженнее и в большей степени навевающим тоску, чем предыдущий.
Сегодняшний день будет другим, думал Генрих. Сегодня они приедут в Сан-Албано и там, наконец, он увидит мать. Солнце было уже на полпути к закату, когда Генрих, натянув вожжи, вдруг почувствовал дрожь то ли от предчувствия, то ли от страха. А что если Маргрит стала не такой, какой он ее помнит? Может ли женщина быть такой красивой? Такой хорошей? Прошло четырнадцать лет с тех пор, как они видели друг друга. Сейчас в глазах людей он видел то, чего бы не хотел видеть. Они тоже сознавали это. Джаспер иногда побаивался его. Неужели его мать тоже испугается? Генрих намеревался вначале зайти в свою комнату, смыть с себя дорожную пыль, надеть свежую одежду, чтобы мать могла гордиться им. Слуге, который открыл ему дверь, он бросил резко: – Где леди Маргрит? Когда вместо ответа слуга сначала поклонился ему, он готов был разорвать его от нетерпения. – Она в зале, – сказали ему. Не в силах больше выдерживать медлительность слуг, он сам распахнул дверь в зал. Она была там. Два шага он сделал еще с чувством достоинства, остальные пробежал, отбросив в сторону всякое достоинство, мимо великолепных мантий, упал на колени и зарылся головой в платье Маргрит прежде, чем она успела встать. Он ничего не говорил, а она лишь гладила его светлые волосы. Его шапка упала от неистовства чувств, а она повторяла его имя снова и снова, как будто это давало ей ощущение реальности момента встречи. Это было чудесно, это был рай. Рыдания потрясли его. – Генрих, – сказала Маргрит, – мы здесь не одни. Он оцепенел, как будто она ударила его, и Маргрит склонилась еще ниже над ним. – Мой дорогой, любовь моя, мне все равно, но позже, не сейчас. Реальную встречу теперь нельзя было больше откладывать. Генрих поднял голову, и их глаза встретились. Разве может не плакать сын от радости, приветствуя мать, по которой он тосковал четырнадцать лет? Ресницы его были влажные, но губы смеялись. В глазах матери его была только радость и страстная любовь. Если и было в ее душе что-то другое, то в этот момент оно исчезло. – Ты слишком худой и слишком уставший, но ты счастлив? – О да, я счастлив. – Твоя слава опережает тебя. Ты молодец, мой Генрих. – Когда моя мать думала, что ее единственный цыпленок небезупречен? Наступила очередь Маргрит рассмеяться. – Я никогда так не думала. – Затем она пришла в себя, окинув его лицо испытующим взглядом. – Ты сейчас не идеален, хотя уже прошел через чистилище. Господи, – молилась она про себя, – не дай мне отправить его в ад моим стремлением к нему. – Отошли своих женщин, мама, – попросил Генрих, – мне так много надо тебе сказать. Маргрит прикрыла рукой рот Генриха, а в глазах ее было предостережение. – Это не мои женщины, мой любимый. |
