– Это не мои женщины, мой любимый. Королева пришла сюда вместе с дочерью, чтобы приветствовать тебя, – она еще сильнее прижала руку, когда увидела выражение лица Генриха. – Я уверена, что королева Элизабет простит меня за то, что ты приветствовал меня первой. Ей понятна сыновняя привязанность. Она сама с нетерпением ждет встречи со своим сыном Дорсетом.

Глаза Маргрит все еще выражали предостережение и, хотя Генрих вспыхнул как огонь, а затем побледнел как алебастр, он промолчал. Он поцеловал обе руки Маргрит, лежавшие поверх его рук на подоле, надел шапку и встал на ноги. Ему следовало бы это знать. Слуга пытался сказать ему об этом, да и сам он мог догадаться, судя по великолепию одеяний. Дамы Маргрит всегда одевались скромно, как и она сама. Да, действительно, сегодня все они были одеты в зелено-белые цвета, но он прошел мимо радуги, а не мимо клумбы с лилиями. Маргрит тоже встала. Теперь со слезами на глазах она была готова поклониться ему до земли и поцеловать руку короля. Генрих остановил ее.

– Нет! Ты не будешь кланяться мне.

– Неужели ты лишишь меня права, которое имеет любая другая англичанка, сир? – спросила Маргрит игриво, но все еще с предостережением в глазах.

Генрих колебался. Это была политика, и его мать готова была пойти на это, как и делать все остальное для него. Однако не все подвластно политике, иначе человек превратится в монстра подобно Глостеру. Для Генриха политика кончалась, когда дело касалось матери и дяди.

– Я не хочу, чтобы ты преклоняла колено передо мной и называла меня «сиром». Неужели я так дурно поступил, что ты больше не считаешь меня сыном?

Это тоже было произнесено легко, как бы в шутку, но Маргрит услышала крик одиночества. Она приложила руку к лицу сына и молча улыбнулась. Он снова легко коснулся губами ее руки и отвернулся. Маргрит увидела, как он весь напрягся, как будто приготовился к какому-то великому испытанию, но спустя мгновение он приложил руку вдовствующей королевы к своим губам так, что заставил ее встать со стула. Он не поклонился и даже не наклонил голову, целуя ей руку, а просто поднес ее руку ко рту, неловко изогнувшись. Ее легко было узнать, поскольку она была единственной, кроме Маргрит, женщиной в комнате, которая сидела. Теперь с облегчением он взглянул на стоящих рядом с ней дам, отыскивая глазами Элизабет, которая должна была стать его женой.

Ее не трудно было узнать. Она была такой же красивой, какой была когда-то ее мать. Ее пьянящая зрелость показалась Генриху несколько отталкивающей по сравнению с утонченностью его матери. Ее огромные миндалевидные глаза, голубые, как сапфир чистой воды, и полные чувственные губы достались ей от матери. Красивый прямой нос и продолговатая верхняя губа были как у Эдварда. Чепец покрывал ее волосы, но Генрих знал, что они такие же золотистые, как и у него, а ее кожа белее молока. Он смотрел на нее, очевидно ожидая, когда в комнате стихнут голоса.

Элизабет, отвечая тем же взглядом, испытывала потрясения. Несмотря на то что говорила ей Маргрит, она ожидала увидеть фигуру героическую. Генрих был очень худой, почти тощий, виски и щеки впали, вокруг глаз виднелись розовато-лиловые круги от бессонницы.

Кроме того, Элизабет настолько привыкла к красивым мужчинам ее семьи, что у нее вызвало неприязнь некрасивое лицо Генриха. Его лицо нельзя было назвать очень грубым, оно скорее было мужественным. Цвет лица был таким же чистым и светлым, как у девушки, а волосы золотистые, но слишком длинный нос, неприятные, слишком тонкие губы, длинная, мощная выдающаяся вперед челюсть – все это придавало ему не то чтобы уродливый, но непривлекательный вид. А эти глаза! Элизабет почувствовала, как ей становится холодно. Можно было провалиться в эти слишком широко посаженные, слишком длинные и узкие серые глаза и потеряться там навсегда.

Медленно, нехотя, как будто глаза оказывали физическое воздействие и толкали ее вниз, колени Элизабет согнулись в реверансе, который Генрих запретил делать своей матери.