В руке головарь держал длинный жезл, за которым волочился длинный хвост с рогулькой на конце. По приказу Даррала один из стражников взял этот хвост и, вознеся молитву Менежору, воткнул рогульку в гнездо у основания статуи. Стеклянный шарик, привинченный к верхушке жезла, угрожающе зашипел, мигнул, а потом засветился мрачноватым бело-голубым светом. Геги закивали, заулыбались. Многие родители поднимали детей и показывали им на жезл головаря и на такие же сверклампы, которые висели под потолком, словно летучие мыши.

Пришлось подождать, когда уляжется говор, потом — когда кончится особенно оглушительный грохот, устроенный Кикси-винси; и, наконец, верховный головарь начал речь.

Прежде всего он обернулся к статуе Менежора и воздел свой сверкжезл.

— Я взываю к Менежорам, да спустятся они к нам из своего небесного царства, дабы в мудрости своей руководить нашим судом.

Нечего и говорить, что Менежоры не откликнулись на призыв верховного головаря. Геги не особенно удивились — они удивились бы, если бы кто-нибудь откликнулся. Верховный головарь сообщил, что, за неимением Менежоров, руководить судом придется ему, и уселся в кресло, с помощью двух стражников и скамеечки.

Втиснувшись в неудобное кресло, головарь подал знак привести обвиняемого, надеясь в душе, что разбирательство выйдет коротким — уж больно тесно было в этом кресле, да и голова уже начинала побаливать.

Молодой гег кругов двадцати пяти, с толстенными очками на носу и толстенной пачкой бумаги в руках, почтительно приблизился к верховному головарю. Даррал прищурился и уставился на очки — эта вещь была ему незнакома. Он уже собирался спросить, что это еще за хрень такая, но подумал, что верховному головарю полагается знать все. Он рассердился и излил свое раздражение на стражников.

— В чем дело? Где обвиняемый?

— Прошу прощения, но обвиняемый — это я, — сообщил Лимбек, зардевшись от смущения.

— Ты? — нахмурился головарь. — А где твой Голос?

— С вашего разрешения, я сам буду своим Голосом, вашество, — скромно ответствовал Лимбек.

— Но ведь это же против правил! Не так ли? — спросил Даррал у стражников. Те ужасно удивились, что к ним обратились с подобным вопросом, и ничего не ответили — только плечами пожали. От этого вид у них сделался совершенно дурацкий. Головарь фыркнул и обратился к другой стороне:

— А где Голос Обвинения?

— Обвинительный Голос — это я, вашество, — ответила женщина средних лет. Ее пронзительный голос легко перекрывал грохот и гудение Кикси-винси.

— Скажите, разве это… — Головарь не смог подобрать нужного слова и махнул рукой в сторону Лимбека:

— Разве это дозволено?

— Вообще-то это не положено, вашество, — ответила дама, выйдя вперед и с отвращением глядя на Лимбека, — но придется с этим примириться. Честно говоря, вашество, мы просто не могли найти никого, кто согласился бы защищать обвиняемого.

— Ах вот как? — Лицо головаря просветлело. Видимо, разбирательство будет очень коротким. — Ну что ж, тогда продолжим.

Дама поклонилась, вернулась на место и уселась за стол, сделанный из проржавевшего железного барабана. На ней были длинная юбка и блуза, аккуратно заправленная за пояс. Ее седеющие волосы были связаны в тугой узел на затылке. Прическа была сколота несколькими длинными булавками угрожающего вида. Она была вся какая-то замороженная и, к вящему ужасу Лимбека, напомнила ему его матушку.

Усевшись на свое место за другим железным барабаном, Лимбек почувствовал, что его начинает грызть совесть. Он внезапно заметил, что ужасно наследил на полу.

Голос Обвинения обратила внимание верховного головаря на гега, сидевшего рядом с ней.