— Значит, дело только в этом? — облегченно выдохнула я и зло отерла слезы. — И причина не в какой-нибудь ифритке, в которую ты успел втрескаться, пока меня не было? Потому что, если так…

В голосе Озриэля послышалась улыбка.

— Ты самая глупая на свете принцесса, если могла так подумать. Я люблю тебя, Ливи. Отныне и навек, забыла?

— Постой, что ты имел в виду, когда сказал, что они засекли взлом? И что за стража?

Озриэль помялся.

— Единственное зеркало, с помощью которого можно было до тебя добраться, находится во дворце.

— То есть ты проник во дворец, чтобы связаться со мной?

— И сделал бы это снова!

— Мы проникли, — вмешалась Эмилия. — Надеялись заодно помочь Индрику.

Наступила тишина.

— Подойди, Озриэль, — спокойно сказала я.

— Но…

— Я бы на твоем месте послушала его, Золушка. Мой последний дружок тоже был не ахти на рожу — в предках затесалась прабабка-кикимора, но после того, как увидела твоего, я всю ночь уснуть не могла, зная, что рядом спит «это»…

— Вот только тебя не спросили, — осадила гоблиншу Эмилия. — Тоже мне, «Мисс Затерянное королевство».

— Озриэль Ирканийский, — громко отчеканила я, — немедленно подойди к решетке, а не то я за себя не отвечаю. И когда я до тебя доберусь — а я доберусь, — мало не покажется!

Он снова вздохнул и, судя по звукам, встал:

— Хорошо.

Эмилия и мадам Гортензия, придерживавшиеся деликатного нейтралитета, расступились, и я увидела в глубине камеры какое-то голубоватое свечение: с полдюжины небольших огоньков висели в темноте на разной высоте, распространяя что-то похожее на дымок.

Озриэль секунду помешкал и подошел к решетке. Хорошо, что я крепко держалась за свою, только это помогло не упасть.

— Ты такой… высокий, — только и сумела выдавить я.

ГЛАВА 25,

в которой я узнаю, как на самом деле выглядит Озриэль, и знакомлюсь с еще двумя живыми легендами

Определение подходило как нельзя более точно. Ифрит стал в полтора раза выше, чем был. В стоявшем напротив все еще угадывались черты прежнего Озриэля, но лишь потому, что я знала, кто передо мной. Человеческая кожа оболочки потрескалась, кое-где и вовсе сошла, свисая лоскутами, а под ней проглядывала настоящая, бледно-голубая и мерцающая. Там, где отвалились целые куски кожи, из разломов поднимался светящийся лазурный дымок — похожим образом кровь сочится из ранки под водой. Еще он оказался неимоверно худым: длинные жилистые руки с тощими, как у скелета, пальцами, согбенная спина с далеко выпирающими рельефными позвонками и ребра, похлеще, чем у стиральной доски. Нос вытянутый, с горбинкой, на лице широкие полосы, напоминающие боевую раскраску, и проступающие веточки вен. Только выражение глаз, пронзительно зеленых, прежнее, и волосы все такие же, белокурые, завитками.

Пока я его разглядывала, Озриэль стоял, не дыша, и глядел в сторону.

— Посмотри на меня.

Он помедлил и повернулся. В глубине глаз затаились волнение и надежда.

— Может, ты и не самый красивый ифрит на свете, но ты мой ифрит, и больше не смей меня так пугать!

Он выдохнул и рассмеялся.

— Ты правда не собираешься порвать со мной здесь и сейчас? — И тут же забеспокоился: — Это ведь не из жалости, правда? Потому что, если из-за нее…

— Помолчи.