— Ты испортил мне подушку.

Стоявший между ними Мязга точно расценил выражение лица Дебрена и быстро отступил на два шага.

— Если ты из тех, которые по бабьей моде задницу подставляют, то, видать, и иглой размахивать ловок, — ощерился Геп. — Зашьешь.

— Осторожней, — тихо сказал Дебрен. — Осторожней. Я не муже— и не детолюб. Мало того что с шитьем у меня дело обстоит неважно, так я еще не очень жалую умников и говнюков, портящих чужие вещи: таким я могу причинить неприятности.

Пухлощекий быстро отошел в сторонку.

— Ой-ой, ну напугал, — съехидничал Геп. — Сейчас в пеленки напущу. — Он ловко перекинул меч из правой руки в левую, завертел им, снова перекинул, проделал острием восьмерку так, что засвистело. — Видишь, руки у меня дрожат. Оружие удержать не могу.

— Никогда не делай так больше, — усмехнулся Дебрен, — вдруг да попадется человек, владеющий телекинезом. Тогда тебя собственный меч по башке треснет.

— Трахал я твои добрые советы. Это, — меч ткнулся в рассыпанные по постели предметы, — не собственность человека, имеющего право меня поучать. Ты всего лишь зачуханный бродячий заклинатель. Судя по простеньким инструментам — цирюльник и травник. Скорее всего — скверный, если, чуть-чуть повредив руку, помчался к аптекарю.

Мязга поморщился, предостерегающе зашипел. Напрасно. Дебрен уже вспомнил, где видел эту толстощекую физиономию.

— Склоняю голову перед проницательностью. И пытаюсь понять, чего великий и славный командир Геп может желать от зачуханного заклинателя.

— И верно, — неожиданно поддержал его Мязга. — Давайте поскорее кончать. Черные бегают по городу словно сумасшедшие. Чего доброго, еще сюда заглянут и…

— Не пугай гостя, — сверкнул зубами Геп. — Он может подумать, что эти ирбийские обезьяны бог весть какая сила. А меж тем они глупцы и трусы, у которых южное солнце выжгло разум и отвагу. Послушай, ты, Дебрен из захолустья, — он подкрепил слова движением клинка, — если до тебя еще не дошло, то заруби себе на носу: я командир группы здешних партизан. Группы многочисленной, хорошо организованной и прекрасно понимающей, чем дело пахнет. Мы знаем каждый твой шаг и будем знать каждый следующий. Ты можешь обмануть ирбийцев, но не нас. Мы знаем, что ты ожидаешь корабль.

— Барку.

— Молчи, когда я говорю. Я сказал: «корабль». Разумеется, имея в виду корабль речной, то есть барку.

— Это разные вещи… — Мязга прикусил язык, поймав взгляд командира.

— Нам также известно, — проворчал Геп, — что тебя приголубил военный преступник и извращенец Кипанчо из Ламанксены. За одно только это ты обязан отдать свою шею в руки народа. И отдашь, если не смоешь своих грехов.

— Изволите индульгенциями торговать? — холодно поинтересовался Дебрен. — Сколько надо заплатить за право заниматься тем, что вы называете грехом, а рассудительные люди — ремеслом?

— Служба у этого чудовища — не ремесло, — убежденно сказал толстощекий. — Сами не знаете, что говорите.

— Кипанчо не чудовище. Он с чудовищами… Я хотел сказать, он верит, что борется с чудовищами. Это больной человек.

— Больной, — согласился Геп. — И мы его с твоей помощью вылечим. Раз и навсегда.

— Я не медик.

— Вот и хорошо. Медик нам не нужен. Мязга, дай ему кошелек.

Мордастый вынул из-за пазухи маленький мешочек из серого полотна, очень похожий на раскиданные по постели мешочки, в которых Дебрен держал травы, и бросил магуну.