|
Но паршивее всего выглядит нижняя часть карты, за Междуморьем. Это Югония и Ближний Запад. Песок, песок и трижды песок. И орды кровожадных теммозан. Они уже были в Ирбии, дошли до самого южного Марималя. Целые поколения потребовались, чтобы выдавить их шаг за шагом к проливу Кариатиды и Югонии. Мы почти закончили очищать родину. Ну так они залезли на землю Бикопулисса, с запада на континент забрались. Осьмиград под угрозой. Смойеед готовится к обороне, даже в Лелонии на юг с опаской поглядывают и ворчат на власть, что, мол, дракона, который стольный град охранял, до гибели довели. А сейчас он пригодился бы против язычников. Нет, Дебрен, не к лучшему мир идет. Гибель нам грозит. Всей восточной цивилизации.
— Из-за ветряков? — Они воду высасывают, болота осушают. И море в сушу превращают. Я знаю, что медленно. Я не дурак, считать немного умею, к тому же не на пальцах. Понимаю, что за время моей, да и этой девочки жизни Виплан не превратился в подобную Сухару пустыню. Но я видел в Ирбии деревни, обезлюдевшие не из-за войны или болезней, а потому что поля высохли. А без людей и посевов не будет золота на армию. Страна превратится в руины, а потом и в рабство чужеземцам попадет. Подумай, нам уже сейчас трудно Виплан защищать, а что будет, когда сельское производство хотя бы на одну четверть упадет? И это еще не все. Откуда сухой Дефоль высосет воду? Из Нирги. А Нирга — царица рек Вердена. Значит, в Верленской Империи сушь наступит и хозяйственный кризис. А ты знаешь, что такое верленцы и как они свои кризисы преодолевают? Машины вместо масла — и переть, переть по трупам соседей. Если не получится на запад и юг, то хоть бы на восток. Мы это уже проходили. — Кипанчо, то, что ты говоришь, до определенного момента чертовски логично звучит. Но предпосылки, из которых ты исходишь… — Я видел ракушки и рыб посреди пустыни. Бог меня через Сухар провел, меня одного. И, вероятно, не для того Он у меня Дульнессу отнял, чтобы подшутить, правда? Вероятно, был у Него какой-то план, когда Он нас разлучал? Ведь для чего-то это было нужно, черт побери! — Тише, разбудишь ребенка. Кипанчо, если ты имеешь в виду Бога… Давай лучше не будем о Боге. Рыцарь всматривался в стену лачуги, сбитую из неструганых досок. Хотел было замолчать, но не смог. — Мне, Дебрен, почти пятьдесят лет. Я пользуюсь короткими копьями, потому что в полноразмерных у меня наконечники с прапорчиками в глазах путаются. Когда я помочиться в кусты иду, то коня привязываю, чтобы он не затосковал и не ушел, потому что у меня на все это много времени уходит. Но ее лицо я вижу постоянно, стоит прикрыть глаза. И доспехи становятся мне слишком тесны. Ты понимаешь, о чем я? — Пожалуй, да. — Дебрен долго думал, прежде чем решился задать вопрос. Он не был душистом, не мог предвидеть человеческих реакций. — Кипанчо, почему ты и она… почему вы не вместе? Рыцарь тоже немного подумал, прежде чем заговорил. — Когда я отправлялся на юг, Дульнессе было двенадцать лет. По нашим меркам, как ты справедливо заметил, она была уже вполне взрослой. Могла выходить замуж, хотя, вообще-то говоря, любящие родители не выпускают из дома дочерей, которые еще продолжают расти. Теперь подсчитай. Три года войны. Когда я меч с молотом Мага из Саддаманки скрестил, девочке исполнилось пятнадцать. После четырнадцатого дня рождения она прислала мне свой портрет. Изображение было небольшое, но в то время глаза у меня были получше, и я заметил, что худышка, которая со мной прощалась, уже стала грудастой и крутобедрой. В пятнадцать лет девушка из хорошего дома прекращает вышивать приданое и упаковывает сундуки, ибо это самое лучшее время замуж выходить. Но у нее был нареченный — я. Поэтому она не рвалась к алтарю. А потом пришло известие, что нареченный, то бишь я, со всей хоругвью погиб в песках Югонии. |
