Гном тут же подвел к нему Александра, небрежно ухватив за руку. Изогнулся, умильно заглядывая патрицию в глаза:

— Хош?

— Милее? — презрительно оттопырил нижнюю губу тучный толстяк, — Милее германикус? Готус? Вандалус?

Александр только плечами пожал: при чем тут готы с вандалами? Странный тип.

Не дождавшись ответа, патриций, внимательно осмотрев рабов, указал пальцем на Ингульфа и коренастого.

— Милее? Готус?

— Силинг!

Юноша гордо выпятил грудь, и толстяк, тут же потрогав его мускулы, довольно улыбнулся:

— Бене, бене… Э? — Он перевел взгляд на коренастого.

Тот в ту же секунду бросился на колени:

— Эго… эго нон милее… Эго — Миршак! Нон милес, нон.

— Бене. — Внимательно осмотрев всех троих, патриций удовлетворенно кивнул и, обернувшись к гному бросил:

— Окто денериус…

— Бене! Бене!

— …пор трез!

Ну, эту фразу Александр тоже понял — восемь монет за троих. Предложенная цена работорговца, судя по его искривившейся роже, не слишком устраивала.

— Фортес, фортес! — Повернувшись, он пощупал Сашины мускулы, — Ах!!! Секс денариус! Эт катур — пор дуо! — Он кивнул на Ингульфа и коренастого, как там его — Миршак? Ясно, набавляет, сволочь, цену типа оптом дешевле.

— Ай эм рашен ситизен! — обратившись к патрицию, громко произнес Александр. — Же суи ситуаейен рюс!

С таким же успехом мог бы и добавить про «облико морале». Никакого эффекта слова Саши ни на кого не произвели — их просто не поняли. Или, может быть, просто не хотели понимать?

Не может быть, чтобы такой богатый, изображающий из себя римского патриция тип не владел хотя бы французским: уж этот-то язык в Северной Африке все знают. Хотя патриций, похоже, не африканец, а похож на европейца, или какая-то смесь. Смуглый, но глаза светлые, кажется, серые или светло-голубые. Должен хотя бы французский знать! Притворяется, сука… Ладно, посмотрим, что дальше будет, может быть, удастся по дороге бежать. Эх, прояснить бы только, куда? Хоть бы какой-нибудь отель увидеть, автостраду, шоссе…

Тем временем продавец и покупатель наконец- то пришли к согласию. Патриций, запустив пухлую руку в висевший на поясе кошель, отсчитал несколько блеснувших на солнце монет и, погрозив пальцем только что купленным невольникам — без глупостей, мол, — кивнул своим. Кроме носильщиков этого косившего под римлянина толстяка сопровождали еще с полдюжины крепких бойцов с дубинками и большими ножами, больше напоминавшими римские мечи — гладисы. Позади тащилась запряженная парой волов телега с каким-то чаном.

Носильщики — точнее сказать, их хозяин — не торопились, видать, не хотели выпускать из виду медлительную телегу. Впереди, перед портшезом, настороженно посматривая по сторонам и время от времени расталкивая зазевавшихся прохожих, шли двое охранников, остальные же шагали сразу за пленниками, перед повозкой.

Александр невольно улыбнулся — ну и процессия! Видел бы кто, хоть тот же Валентин, или Саныч, или Ленка… Негры! Носилки! Патриций! Волы, чан… И во всей, так сказать, красе — Сашка, полуголый, с цепями! Картина, возможная лишь на съемках и почему- то сейчас.

Пройдя узкими улочками, они вышли на большую площадь, тоже без всяких реклам и автомобилей — за этим Саша тщательно следил, — потом миновали крепостные ворота и вышли на вымощенную желтоватым кирпичом дорогу шириной метров пять. По ней и отправились.

Дорога вилась меж невысоких холмов, покрытых оливковыми рощами и виноградниками, кое-где в низинах на полях колосилась пшеница, на полных сочной травой лугах пасся скот — коровы, козы, овцы.