— Ты… ты… — срывая с гостя тунику, шептала женщина — Ты должен быть почтителен ко мне, помни!

— О госпожа моя! — Лаская рукой упругую грудь, Сашка от волнения перешел на русский, — Мы к вам, Матрена Ивановна, со всем нашим уважением… Как скажете! Хотите — сначала вина попьем… или сразу приступим к делу? То есть я хотел сказать — к телу… Черт возьми! Какое у тебя шикарное тело, Матрена! Тьфу… Феодосия… Ммм… Как ты красива… как обворожительно красива… Умх!

Обнаженная женщина стонала, закатывая глаза, отдаваясь новому варвару с такой страстью, что бывает, наверное, лишь у нимфоманок Александр тоже не скрывал своего наслаждения, этого волшебного чувства, наступающего от прикосновения к влекущей шелковистости кожи, от прикосновения к большой и упругой груди, от поцелуев, жарких, как знойный ветер пустыни.

Феодосия была неистовой, как океан, океан любви, колдовских грез и самых необузданных фантазий. Казалось, в эту ночь любовники проделали друг с другом все, что только могли проделать, но и этого матроне оказалось мало…

— Ты только не спи, Александр, только не спи!

— Ага, заснешь тут с тобой…

— О, друг мой… Как мне с тобой хорошо!

— Да и мне с тобой тоже неплохо. Ну, иди ж ко мне, поцелую…

Вот это любовница!

— Подожди, мы еще с тобой кое-что попробуем… Халина, Карина!

Приподнявшись на ложе, Феодосия хлопнула в ладоши, и тут же, словно только того и ждали, в комнату впорхнули две девушки, две юные обнаженные грации. Одна — с кожей, белой как снег, но чуть тронутой ласковой бронзовостью загара, вторая — черная, как пантера. Подбежав, обе встали на колени пред хозяйкой, принялись ласкать ее так, что даже уставший было Александр почувствовал прилив новой силы.

— Возьми их! — стеная и хохоча, выкрикнула матрона, — Возьми по очереди, обеих…

Сашка не стал строить из себя пионера: дают — бери! Вот у них, оказывается, что за секта — с эротическим уклоном. Так ведь и завербуют, сволочи. Он, Александр Иваныч Петров, уже ведь почти поддался на происки.

Эта беленькая — ничего, ишь как выгибается, стонет. Ах… Попробовать потом и черненькую? Почему бы и нет? Впрочем, кто потом кого пробовал, сказать было трудно: скорее, черненькая Халина — Александра. А Феодосия и Карина, госпожа и служанка, смеялись, лаская друг друга. Такая вот вышла оргия!

Один только вопрос тревожил Сашку под утро: а что, если обо всем этом веселье прознает муж, Нумиций? Наверняка ведь среди слуг имеются стукачи.

— Нумиций? — Красавица Феодосия вскинула брови и потянулась, — Он сам сейчас с другой женщиной… Не хватает наложниц… Грешник! Меня он давно не любит и вряд ли когда-нибудь любил.

— Даже так? — Молодой человек покачал головой.

— О, не переживай, друг мой. Бромелий — мой человек, как и все оставшиеся в этом доме слуги. — Матрона лукаво прищурилась, — Не первый раз я здесь так развлекаюсь.

Они тронулись в обратный путь утром, рано, едва только забрезжил рассвет. В чем, в общем-то, не было ничего удивительного: Александр давно приметил, что здесь поднимались рано.

Дул свежий морской ветер, развевая одежды носильщиков и охраны, впереди все так же скакал всадник на белом коне, а под ногами стелилась дорога, дорога без разметки, без дорожных знаков, без автомашин. Неужели старик антиквар прав? Нет, это было бы слишком невероятно! И все же у Саши было такое ощущение, что вся цивилизация вдруг куда- то исчезла, причем внезапно.