Мы же с ним знатными не считались. Просто свободные бонды, имеющие клочок земли, переходящий по наследству. Одаль, как это здесь называлось. Причём одалем моего отца в моё отсутствие (да и при мне тоже) управляла моя мать, Сигрид. Я несколько удивился этому факту, для меня всё средневековье казалось строго патриархальным временем, где у женщин права есть только на пользование сковородкой и кастрюлей, но нет. У скандинавов женщины вполне себе управляли имуществом, заключали сделки и вмешивались в сугубо мужские дела.

Оно и понятно, когда все мужчины уплыли хрен знает куда, хочешь не хочешь, а придётся управлять свалившимся на тебя хозяйством. К тому же, это у христиан женщина сделана из ребра и виновата в грехопадении, а у язычников это не так.

Я слушал его истории о наших родичах и старые норвежские саги, слушал рассказы Рагнвальда о богах, асах и ванах, о предстоящем неизбежном сражении против воинства мертвецов, которых поведёт огненный великан Сурт, и всё такое прочее. В общем, впитывал местную культуру, как мог, пусть даже что-то уже знал из мифологии и массовой культуры.

И чем больше я узнавал о норманнах, тем больше мне они мне нравились. Своей прямотой, зачастую переходящей в простодушие, как у Хальвдана, своей храбростью и отвагой, своей открытостью ко всему новому, своей любознательностью. Конечно, мышление средневекового язычника я далеко не всегда мог понять и принять, и некоторые вещи казались мне как минимум странными, но я легко с этим мирился. Я даже радовался тайком, что попал не к тем же саксам. Христиане бы точно не оценили моих новаторских предложений, которые я планировал внедрить.

Брод мы успешно преодолели, и в том же поспешном темпе отправились дальше, по-прежнему не встречая никого на своём пути. Хотя Мерсия считалась богатой и густонаселённой страной, мы за всё время своего путешествия не встретили ни единого путника. За исключением Грима, конечно же, но я всё ещё не был уверен, что мне эта ночная встреча не приснилась или привиделась.

Иногда на горизонте можно было заметить бело-серые башенки местных церквей, и жадные взгляды всех викингов оказывались прикованы к ним, но мы всякий раз проходили мимо, к неудовольствию Сигстейна и всех остальных. Все до единого знали, что в церквях англосаксы прячут серебро и золото, и проходить мимо, даже не пытаясь забрать эти богатства, было почти физически больно.

Ландшафт постепенно менялся, всё чаще вместо лесов и полей нам встречались болота и луга. Иногда вдалеке, на каких-нибудь возвышенностях, можно было заметить силуэты всадников, и это окончательно убедило меня, да и всех остальных, что за нашим продвижением как минимум следят. Всадников было немного, и Хальвдан пытался утверждать, что это обычные пастухи, но больше никто так не считал. К тому же, пастух за мгновение ока превращается в воина.

Поэтому на привалы мы больше не останавливались. Даже когда солнце повернуло к западу, прекращая светить в глаза и начиная искоса заглядывать сбоку. Вместо того, чтобы искать место для ночёвки, Гуннстейн решил идти. С одной стороны, это было правильным решением, с другой… И людям, и лошадям требовался отдых.

А меня всё чаще посещало дурное предчувствие. Настолько дурное, что порой мне хотелось бросить всё, заскочить в седло и послать лошадь в галоп, подальше от этих гнилых болот. Я поделился этими мыслями с Торбьерном.

— Не нравится мне это всё, — признался я. — Ощущение, будто мы прямиком в засаду топаем.

— Да брось ты, — фыркнул кузен. — Кажется тебе.

— Не знаю, не знаю, — протянул я.

— Если бы ты и правда что-то чуять умел, так, наверное, и прибытие этого Осберта почуял бы, — пожал плечами Торбьерн. — Слыхал я про колдунов, которые так умеют.

Я попытался вспомнить свои ощущения перед набегом на мерсийскую деревню и не сумел вспомнить ничего даже примерно похожего.