|
Девушка перебирала струны, прислушивалась то ли к их звучанию, то ли к чему-то далекому. Она не смотрела ни на кого. Александру вдруг показалось, что рядом никого нет, а звук идет издалека. Возможно, из другого мира. А может, и из другого времени. И тут пришел негромкий голос. Не голос. Образ. Поток образов, цветных, объемных. Потянуло печным дымком, старым закопченным деревом и мокрой волчьей шерстью. * * * — Оборотень, оборотень, серая шерстка, Почему ты начал сторониться людей? — Люди мягко стелют, только спать жестко: Завиляй хвостом — тут и быть беде. — Оборотень, оборотень, ведь не все — волки! Есть гостеприимные в деревне дворы… — Может быть, и есть, но искать их долго, Да и там с испугу — за топоры. * * * «Ты права, Иринка, — подумал Александр. — Эта песня и обо мне тоже. По крайней мере, таким я был. А сейчас? Не знаю. Разве что сравнить с оборотнем, попавшим в стаю себе подобных. Все равно мы оборотни. Внешне вроде бы люди, а живем своей жизнью. Может быть, и неплохой, но своей. Интересно, что будет, если однажды все узнают о Древнем Народе? Пойдут выпрашивать „сверхспособности“ или действительно с перепугу начнут искоренять нелюдей?» * * * — Оборотень, оборотень, мягкая шуба! Как же ты зимой, если снег и лед? — Я не пропаду, покуда есть зубы. А и пропаду — никто не вздохнет. — Оборотень, оборотень, а если охотник Выследит тебя, занося копье?.. — Я без всякой жалости порву ему глотку, И пускай ликует над ним воронье. * * * Вспомнилась ночная поляна, грохот выстрелов, оседающая фигура в черном, схватившийся за лицо автоматчик. Вот уж где действительно оборотень поработал — ну, почти оборотень. И не один. Видно, не одному Александру припомнилась та ночь. Ирина подняла глаза и посмотрела… Обычно серо-голубые глаза считают «холодными». Может быть. Но Александру почему-то стало жарко. Олег и Николай Иванович предостерегали, подозревали, призывали к бдительности — что ж, по-своему они были правы. Но на них так не смотрели. А песня продолжалась, только теперь голос шел не издалека. Они с Ириной были рядом — исчезли все остальные. Остались только двое — и мир, на несколько минут созданный словами и струнами. Это был их мир, и в нем не было неправды, и все то, о чем сказали глаза, подверждалось словами: — Оборотень, оборотень, лесной спаситель! Сгинул в темной чаще мой лиходей. Что ж ты заступился — или не видел, Что я и сама из рода людей? * * * «Мы с тобой одной крови, — мелькнуло в голове. — Древней. Просто ты об этом еще не знаешь. А впрочем, какая разница?» * * * Оборотень, оборотень, дай ушки поглажу! Не противна женская тебе рука?.. Как я посмотрю, не больно ты страшен. Ляг к огню, я свежего налью молока. Оставайся здесь и живи… …а серая Шкура потихоньку сползает с плеча. Вот и нету больше лютого зверя… — Как же мне теперь тебя величать?.. * * * …Они ехали по широкому проспекту, залитому бело-золотым светом фар, окон и фонарей. Александр вел машину молча, Ирина тоже не начинала разговор. Это не было тяжкое молчание, когда двоим больше нечего сказать друг другу. Просто всё, что надо, уже сказали песня и глаза. Уже возле самого дома, когда «уазик» мигал поворотным огнем перед въездом во двор, Ирина тихо спросила: — Саша… Это правда? То, что ты мне написал? — Конечно. |
