— Я велел оставить нам горячий шоколад. Он восстановит ваши силы, дорогая Кэти.

— Нет. — Отвернувшись от него вполоборота, она покачала головой. — Ничего не нужно… Прошу вас.

— Вы все еще расстроены. Я не могу позволить вам уйти в таком состоянии.

Она не сопротивлялась, когда он завел ее в комнату, где, как он и говорил, на столе их ждал термос и тарелки с фруктами и сэндвичами, накрытыми салфеткой. Комнату слабо освещала одна-единственная лампа под абажуром, отбрасывая мягкий свет на ковер, все остальное пространство было погружено в тень, как и двое людей, стоявших друг против друга.

— Дражайшая Кэти, — снова произнес он, — что я могу сказать? Что я могу для вас сделать?

По-прежнему не глядя на него, она тихо ответила:

— Утром со мной все будет в порядке.

— Сейчас уже почти утро, — мягко парировал он, несмотря на громкий стук сердца, — а вы далеко не в порядке. В чем на самом деле кроется причина?

— Ни в чем, ни в чем… Не знаю. Я отчего-то чувствую себя потерянной. Раньше со мной такого не случалось — мне грустно и радостно одновременно.

— Но как вы можете быть потерянной, если вы со мной?

— Я знаю, знаю, — призналась Кэти и заговорила невнятной скороговоркой: — Тот злосчастный человек заставил меня понять, насколько не похожи… В том-то и беда. Вы такой…

Она умолкла и снова залилась слезами, склонив голову, но он взял ее за подбородок и приподнял мокрое личико, так что они посмотрели в глаза друг другу.

— Кэти, дорогая, — прошептал он с невероятной нежностью, — я люблю вас. И полагаю, что вы любите меня.

Наклонившись, он поцеловал свежие молодые губы, не знавшие помады, — он ненавидел, когда девушки красились, — и восхитительно соленые от слез. В следующий миг она с громким всхлипом бросилась к нему в объятия и крепко прижалась к его груди мокрой щекой.

— Дэвид… мой дорогой Дэвид!

Но это длилось всего мгновение. Она отстранилась, воскликнув:

— Бесполезно… Все бесполезно! Мне сразу следовало это понять.

— Но почему, Кэти? Мы любим друг друга.

— Разве можно любить на расстоянии трех тысяч миль? Все решено, я уезжаю. Эта любовь лишь разобьет нам сердца. Мое уже сейчас страдает.

— Ты могла бы остаться, Кэти.

— Ни за что… Это невозможно.

Он ухватил ее за запястье, не позволив скрыться. Пытаясь вырваться, как пойманная птица, она с жаром продолжила:

— Я должна ехать. Всю жизнь я шла только к одной цели — училась на медсестру, набиралась опыта в больнице Долхейвена. Ни о чем другом не думала. Я нужна там… От меня этого ждет дядя Уилли… Но главное, я обещала маме перед смертью, что поеду туда, и теперь ни за что не могу ее подвести.

— Не делай этого, Кэти, — ужаснувшись, произнес он. — Ради Всевышнего, останься.

— Именно ради Всевышнего я должна это сделать… и ради нас обоих.

Она высвободилась и, метнувшись к себе в комнату, исчезла.

Он обреченно посмотрел на закрытую дверь. Подавив желание последовать за ней, он принялся расхаживать по мягкому толстому ковру в состоянии чрезвычайного волнения. Он по-прежнему ощущал вкус ее нежных губ, и одно это помогло ему постепенно справиться с душевной болью, которая отошла на второй план, уступив место радости.