|
По дороге в университетский клуб, который располагался по соседству, он случайно прочел объявление: «Открыта целый день для молитвы и медитации». На душе было очень скверно, он сам себя ощущал чуть ли не психом, поэтому решил зайти — вдруг поможет. Не помогло: хотя он пробрался на задний ряд, украдкой поглядывая на тускло освещенный алтарь, и даже проронил несколько скупых слезинок — при случае он умел пустить слезу, — церковь он покинул, не чувствуя ни малейшего облегчения или улучшения, что вынудило его вернуться к первоначальному плану: турецкие бани в клубе.
Однако сейчас он пребывал в более подобающем душевном состоянии и, подходя к маленькой деревенской церкви, куда на службу стекалась малочисленная паства под неблагозвучный перезвон треснутого колокола, испытывал острое нетерпение. И сразу, как только вошел, поймал на себе мимолетный взгляд Кэти, которая узнала его и быстро потупилась, чем он остался очень доволен. Служба началась с гимна, спетого весьма неуверенно, затем последовала проповедь Фодерингея, длинная и скучная, истинный плод титанических усилий, и все это время он не упускал возможности наблюдать за Кэти, хотя и украдкой. Она сидела очень прямо в окружении деревенской ребятни, и его поразило, как умело она справляется со своими непоседливыми подопечными и с каким терпением выслушивает нудную речь. Ее профиль напомнил ему своей чистотой линий итальянских примитивистов… возможно, Уччелло, хотя нет-нет… милое выражение предполагало полотно гораздо более позднего периода — «Юная учительница» Шардена, наконец решил он, довольный, что попал в самую точку, однако нестройный хор, запевший громче, заставил его поморщиться. Награда последовала позже, когда он поджидал девушку снаружи церковных дверей. Она вышла вместе с миссис Фодерингей. Жена священника была маленькая, крепко сбитая женщина, прямолинейная и простая, на широком честном лице с морщинками в уголках глаз, сохранивших свою голубизну, выделялись румяные скулы — лицо как на портрете Реберна, инстинктивно подумал Мори. Она была при полном параде: в древней черной шляпке с перьями и темно-сером костюме, хорошо послужившем ей на своем веку, но теперь слишком тесном. Мори был ей представлен, а вскоре к их беседе присоединился Фодерингей. Мори поспешил поздравить священника с удачной проповедью. — Весьма нравоучительно, — сказал он. — Слушая вас, сэр, я вспомнил духовное влияние, которое на меня оказала одна служба в церкви Святого Томаса в Нью-Йорке. Подспудное сравнение со службой в огромном городе заставило Фодерингея раскраснеться от удовольствия. — Как это любезно с вашей стороны посетить нашу деревенскую службу. Паства здесь небольшая, а наш несчастный старый колокол не так часто привлекает людей из внешнего мира. — Я заметил, — неодобрительно вздернул брови Мори, — что звон не отличается чистотой. — И громкостью, — подхватил священник, подняв взгляд на церковную башню с внезапным раздражением. — В прошлом году колокол упал из-за прогнившей балки. Чтобы его отлить заново, нужно почти восемьдесят фунтов. И где же бедному приходу найти такую сумму? — По крайней мере, с вашим голосом все в порядке, — дипломатично заметил Мори. — Я нахожу вас весьма красноречивым. А теперь, — продолжил он приятным тоном, — я возьму на себя смелость пригласить вас троих на воскресный обед. В гостинице уже все приготовлено. Надеюсь, вы свободны и не откажетесь. Наступила короткая удивленная пауза: к подобным приглашениям здесь не привыкли. Но Фодерингей моментально просветлел. — Вы очень добры, сэр. Должен признаться, когда я спускаюсь с кафедры, меня всегда мучает зверский голод. — Он бросил на жену чуть ли не шутливый взгляд. |
