Анатоль любил и умел готовить. Ел два раза в день, зато много. Каждое воскресенье обязательно делал бараний окорок по-провансальски. Эмилия замечала в зеркале лишние килограммы, откладывавшиеся на бедрах и ляжках. Она больше не боялась своего отражения.

Созванивалась с Себастьяном примерно раз в неделю, беседовали обычно ни о чем. Он уклонялся от вопросов про институт, жаловался на работу. Иногда говорил невнятно.

Однажды ночью он разбудил ее. Стоя в темноте рядом с кроватью, дергал за руку.

– Мама.

– Мхмм.

– Мама, проснись.

Она медленно открыла глаза. Причмокнула и оторвала голову от подушки.

– Себастьян? Что ты делаешь у Анатоля?

– Тише, а то разбудишь его.

Села на край кровати. Ждала, пока темнота рассеется настолько, чтобы его рассмотреть.

– Почему ты не в Познани?

– Пришлось приехать.

– Подожди, зажгу ночник. Надо надеть ха…

– Нет, не зажигай.

Она оторопела. Слушала свистящее дыхание Анатоля.

– Почему не зажигать? – спросила наконец.

Теперь заколебался Себастьян. Из темноты донесся его тихий вздох.

– Со мной кое-что случилось, – ответил он не сразу, тихо.

– О Боже. Что?

– Что-то с губами.

– С губами? Подойди, покажи. Может, ничего серьезного.

– Я боюсь.

– Ну давай я посмотрю.

Услышала, как он шаркает ногами. Воздух пришел в движение. Все еще было темно.

– Дай руку, – сказал он.

Протянула руку в темноту. Себастьян осторожно взял ее и приложил к своему лицу. Провел по щеке ко рту. Послышался шелест, а под пальцами она ощутила что-то вроде бумаги. Кусочков старой, измятой бумаги.

– Оно растет у меня во рту, мама, – сказал Себастьян.

Она резко отдернула руку, ударила по выключателю ночника, и свет отразился в том, что осталось от лица сына.

– Эмилия! Эмилия!

Заспанный Анатоль тряс ее, повторяя имя. Она села на кровати. Утро прорывалось в спальню через щели в жалюзи.

– Где он? – спросила.

– Кто?

– Нет… нет, уже все.

– Иди ко мне… – Анатоль притянул ее обратно в постель и уткнулся головой в ее волосы. – Еще часок… поспим.

Эмилия больше не уснула. Кошмар повторялся в следующие ночи, но она всегда просыпалась в один и тот же момент.

* * *

Поначалу она ездила на кладбище одна. Думала, так лучше. Представив, что сама умерла, а Виктор приходит к ней на могилу с другой женщиной, решила: ей бы этого, пожалуй, не хотелось. Анатоль ни о чем не спрашивал и ничего не предлагал. Когда возвращалась, они говорили обо всем, но только не о кладбище, словно этой части жизни вообще не существовало.

Она все чаще чувствовала, что кого-то обманывает. Анатоля? Себя? Умершего Виктора? Она не хотела быть одна. И сомневалась, что Виктор – живой или мертвый – этого желал бы.

– Поедешь со мной на могилу? – спросила однажды, когда они суетились на кухне.

– Если хочешь, – ответил он так, будто ждал этого вопроса уже давно.

Через несколько дней поехали. Было тепло, с неба сеялась изморось. Эмилия стояла у могилы, у нее дрожали руки. Свечи зажег Анатоль. Она молча поменяла цветы в каменной вазе и смела листья с полированной надгробной плиты. Перекрестилась. Как обычно, медленно прочла имя, фамилию и две даты.