Махнул официанту и заказал второй чай.

Потом снова смотрел в окно, снова думал обо всем, о чем не хотел думать, и снова крутил в руках меню. У него сосало под ложечкой, но сигарет специально не взял, чтобы не пропахнуть куревом.

И зачем это все? Ради нее? Которая, возможно, вообще не придет? Зачем он так побрился, причесался, надушился? Зачем эти цветы, весь этот цирк, ведь он знает, что та жизнь, жизнь с Крысей уже давно не существует, а может, никогда и не существовала?

С момента получения сообщения прошло полчаса. Потом еще пятнадцать минут. Он взял букет и положил на колени. Официант смотрел. Пусть смотрит. Пятнадцать роз по совету Себастьяна. Шестьдесят злотых.

Казимеж Лабендович знал, что его жена не придет и ничего не изменится, ибо эта жизнь не отличалась от жизни до смерти Виктора, это была та же самая жизнь, только припудренная, причесанная, как Дойка после поездки в Радзеюв, фальшивая, притворная жизнь Казимежа Лабендовича. Плохиша.

Он отложил цветы и сдавил голову руками. Чувствовал запах туалетной воды. Чувствовал, что все напрасно, что он все разрушил, что уже ничего не будет хорошо, поскольку он этого не позволит.

– О, Господи, твоя воля… – прошептал он. – Господи Боже.

Глубоко вздохнул, выпрямился. Взял со скатерти меню. Вздохнул еще раз и подозвал официанта.

– Одно пиво, пожалуйста.

Глава двадцать четвертая

Ему не хотелось, но делать было нечего. Дядя – это дядя.

Себастьян в километровой пробке сидел в машине и слушал голос радиоведущего.

Казик позвонил двадцать минут назад. С просьбой. С мольбой. Голос у него был странный: может, поругались, может, плакал и, может, его придется утешать. Утешать кого-либо Себастьяну хотелось еще меньше, чем ехать по познаньским пробкам, но делать было нечего. Дядя – это дядя.

А больше всего не хотелось лететь в Эквадор и на Галапагосы, – самолет уже в понедельник, – поскольку он не представлял, что делают в таких поездках, особенно в одиночку. Он жалел, что послушался Жирафа и ввязался в эту историю, однако все уже было оплачено и организовано, он даже купил чемодан и плавки. Зеленые, в фирменном магазине «Atlantic». Охотнее всего полетел бы с Майей, тогда бы его это даже радовало, но свободные места давно кончились.

Он виделся с ней ежедневно, а если не получалось, звонил. Если не звонил, писал. Она тоже писала, как правило, вечером или поздней ночью. Он старался не думать о том, что она делала перед отправкой ему сообщения или будет делать сразу после. А вообще, думал о ней много, почти безостановочно. Со сменой телефонного номера его хотя бы не тревожили сообщения от Боруса, но он знал, что они где-то кружат, попадают в вакуум, в пустоту, оставшуюся от старого номера. Все чаще задумывался, что бы сделал, если бы мог повернуть время вспять и еще раз оказаться перед дверью начальника в тот миг, когда выбирал между двумя вариантами будущего, и все чаще приходил к выводу, что все-таки не зашел бы, что остался бы в той жизни, пусть даже она была скучная и будничная, пусть даже он ее не выносил. С другой стороны, понимал, что тогда бы не познакомился с Майей.

При других раскладах они ходили бы по одному городу, посещали те же торговые центры, возможно, даже разминулись на улице, но скорее всего никогда бы не встретились.

Гудок рассек мысль надвое.

Себастьян поднял глаза. Зеленый.

За перекрестком стало посвободнее. Через десять минут он был у цели. Припарковался на Великопольской площади, на месте для инвалидов, наискосок. Пересек Рыночную площадь, остановился у ресторана. Нажал на дверную ручку и энергичным шагом, приготовившись утешать, зашел.

Внутри было тепло и шумно.

– Так подойди, блядь, и возьми, раз такой проныра! – кричал дядя Казик, откинувшись на спинку стула и дрожащим пальцем тыча в официанта.