Официант стоял перед ним, выпрямившись и сложив руки за спиной, пергидрольная блондинка за барной стойкой прижимала к уху телефон, а повар наблюдал за ними из-за угла, будто поджидая, когда надо будет вмешаться.

– Простите! – Себастьян громко обратился ко всем и ни к кому, затем подошел к дяде и попытался его успокоить, однако ничего не вышло.

– Погоди, оставь, пусти меня! – Он вырвался из рук племянника и, выпячивая грудь, снова посмотрел на официанта. – Вот этот лох, сука, думает, что я его, блядь, боюсь, фраер-сраер, думает… Ну чего, бля? Чего глазенки вытаращил?

Себастьян подбежал к бару, расплатился, вернулся к дяде и начал потихоньку подталкивать его к двери. Дядя метался, вырывался и кричал, но видно было, что постепенно устает от этих метаний, рывков и криков. Ближе к выходу стал снова изрыгать проклятия, хотя, похоже, сам уже не понимал, кого проклинает и за что. Тяжело дышал и потягивал носом. Извивался во все стороны, будто что-то вдруг с силой потянуло его к земле.

Себастьян открыл дверь ровно в тот момент, когда с другой стороны взялась за ручку женщина примерно возраста его матери. На ней была тонкая черная куртка и юбка до колен. Она торопилась.

Прежде чем Себастьян все понял, она остановилась перед ними, сделала шаг назад и начала искать рукой дверную ручку, которую только что отпустила.

Казимеж умолк, даже перестал дышать. Все стихло и замерло: женщина смотрела на них застывшим взглядом, ее рука зависла на середине пути между ногой и дверью, даже Познань за окном словно на мгновение приостановилась, но вот все опять пришло в движение, будто шестеренку мира просто заело, – женщина нашла дверную ручку, Казимеж снова зашатался, а Себастьян понял и открыл рот, но ничего не сказал, да и что тут можно было сказать.

Часть V

2004

Глава двадцать пятая

Он был в Пёлуново. Впервые в жизни.

Неделю назад вывел своего напившегося дядю из ресторана, видя, как его бывшая жена медленно отдаляется и исчезает за углом Свентославской. Неделю назад выслушал пьяную тираду Казимежа Лабендовича на тему любви с ежеминутным рефреном «жизнь – это, блядь, сплошная дикая дрожь» и плачем в самом конце. Неделю назад смотрел в глаза человеку, хладнокровно рассуждавшему, каким образом он покончит с собой, вернувшись домой. Неделю назад с облегчением убрал новый чемодан в шкаф и порвал билет на самолет.

– Я поеду с тобой, – сказал он дяде, пока тот свернулся на кровати калачиком и, казалось, пытался исчезнуть.

Наутро они сели в машину – без завтрака, без плана и без тем, которые бы хотелось обсуждать. Ехали в тишине, дядя курил в открытое окно. Себастьян пробовал с ним заговорить, но в итоге оставил эту идею.

А теперь он был в Пёлуново и силился понять, как могло случиться, что он не приезжал сюда раньше, никогда не спрашивал мать, почему они не навещают дядю, почему не ездят на могилу к бабушке с дедушкой, почему всего этого в их жизни как бы не существовало.

В Пёлуново было двести одиннадцать жителей, узкая асфальтированная дорога и маленькая часовня с крестом, водруженным между двумя деревьями. На небольшом пруду раз в год проходил рыболовный турнир. По легенде, на поле Щрубаса некогда располагалось кладбище, где хоронили умерших от холеры. По легенде, дедушка Паливоды нашел в земле нечто, напоминавшее вилы и сохранившееся со времен битвы под Пловцами. Орудие труда находилось теперь в Музее Войска польского в Варшаве, а за его передачу Паливода не получил ни гроша. По легенде, в зарослях недалеко от канавы когда-то стояла хата сумасшедшей Дойки, утверждавшей, что она бабушка Виктуся и Казика Лабендовичей.