– А как там дела?

– Не так плохо, раз звоню, – ответил он, посматривая на замершую сову. – Но хеппи-энда тут пока не видно.

На обед обычно ели то же, что на завтрак. Яйца, колбасу с горчицей, булки со смальцем от Паливоды. Иногда вареную курицу. Иногда бульон. Себастьян ежедневно уходил в поле, ложился на затвердевший клочок земли и звонил Майе. Болтали обо всем, кроме того, о чем ему действительно хотелось с ней поговорить. Через несколько дней попросил ее приехать.

– Так соскучился?

– И это тоже. Но потом долго может не представиться случая.

– Ты что-то натворил, да?

– Можно и так сказать.

Она обещала, что постарается.

Поговорив с Майей, обыкновенно возвращался домой, плюхался в кресло рядом с дядей и сидел, вдыхая сигаретный дым и слушая радио.

Вечерами читал старые номера «Юного техника» и «Фантастики», погружаясь в миры, о которых не имел представления. Он бывал в них моряком, ведьмаком, пилотом и человеком с душой хищного зверя. Сражался, любил, убивал. Засыпал рано, вымотанный жизнью, в которой ничего не происходило.

* * *

Однажды вечером Казимеж заговорил. Он стоял у окна. Смотрел на поле. Закурил, откашлялся и медленно произнес первые слова, после чего уже не мог остановиться. Рассказывал о детстве, о школе, о проповеди в костеле и о деревенских суевериях. Рассказывал о Викторе, о том, как соседи пытались убить его еще в детстве, и о том, как много лет спустя он без предупреждения убежал из дома. Рассказывал о девушках, к которым сам ездил на велосипеде, о книгах, которые каждый день пересказывала им мать, и о костюмах, которые отец по ночам приносил домой. Рассказывал о Крысе и о том, как они всей семьей навестили ее в больнице после родов. Рассказывал о пьянстве, о шлюхах и о ночи, когда умер Виктор.

– И никто в деревне ничего не знал? – спросил Себастьян, когда дядя в конце концов умолк.

– Никто. Только Дойка болтала, что видела убийцу, но она сумасшедшая. Я с ней, разумеется, говорил. Плела полную ахинею.

– Что с ней случилось?

– С Дойкой?

– Да.

– Ничего. Говорят, она еще жива. Щрубас упоминал, что нехило дает прикурить обитателям дома престарелых. Я всегда считал, что эта бабища всех нас переживет.

* * *

– Это одна из наших самых пожилых пациенток, – начала Беата Дрозд из Районного центра социальной помощи в Радзеюве, ведя Себастьяна по длинному узкому коридору. – Она мечтает, чтобы ей все время расчесывали или красили волосы. Их почти не осталось, но для нее это самая ценная вещь на свете. Интересная женщина. Впрочем, большинство наших пациентов – люди неординарные. Понимаете, они прожили целую жизнь, они мудрее и могут больше рассказать, чем я или вы. Есть тут, например, пани Марианна: прелестно рисует, но всегда одно и то же – страшного человека с собачьей мордой. Есть пан Стась, которому иногда мерещится, что он Джозеф Конрад. Тогда он ходит и просит, чтобы записали его последний роман. Очень интересные люди, поэтому так тяжело наблюдать, как они потихоньку угасают. Но что-то я разболталась. Мы пришли.

Они стояли у палаты № 129. От запаха лекарств щекотало в носу. Себастьян пожалел, что вообще сюда пришел.

– Прошу, – сказала пани Беата, открывая дверь и пропуская его вперед.

Небольшое помещение почти полностью занимали две кровати. Одна была гладко застелена. На второй под тонким одеялом проступали ноги, колени и грудная клетка худой женщины. Она спала. Ее руки, вывихнутые артритом и оплетенные зелеными венами, покоились одна на другой. Рубашка от пижамы с расстегнутой верхней пуговицей открывала длинную шею, стекавшую к области декольте, покрытой морщинистыми складками.