Впрочем, и когда кассета была вставлена в двойку и пошли первые кадры, Ира не сразу поняла, какое отношение к ней имеет происходящее на экране. Она же не телезвезда, а стало быть, не привыкла лицезреть себя в телевизоре, да еще в интерьере собственной квартиры.

Свою квартиру она узнала по расцветке дивана, сиреневой в мелкий желтый цветочек. Жуткая расцветка, но чтобы купить этот диван, Ире пришлось четыре месяца каждое утро отмечаться в мебельном магазине, в то время было не до расцветок… Когда диван был опознан, стало ясно, что мужчина сверху – это Максим, а лицо с закрытыми глазами и раскинутые голые ноги – Ирины.

Совсем неэстетично и ни капли не похоже на порнофильм.

Она не подумала о том, кто, когда и как все это снял на пленку. Что об этом думать? Все равно в таких вещах она не разбирается и, как всякий дилетант, уверена, что возможности современной техники безграничны. Первой реакцией было желание выключить видик, все равно ничего нового в этом импровизированном кино она не увидит, ей как участнице съемки известно и все, что осталось за кадром. Вот сейчас Максим оставит ее в покое, уткнется в подушку, а она тихонько тронет его за плечо, и это будет выглядеть как заурядная ласка после заурядного полового акта… Максим! Ну конечно, это его попытка отомстить, шутка, прикол, шантаж или что там еще! Мальчишка. Хочет напоследок добиться эффекта: «Так не доставайся же ты никому». Наверняка постарается продемонстрировать эту запись Аксенову, вон и дата на пленке стоит, крупными убедительными цифрами.

Дурак. Конечно, Аксенову, как любому другому мужчине, увиденное не понравится, она и не собиралась рассказывать ему о том срыве Максима по этой самой причине. Понятно, что в такой ситуации у любого нормального мужика руки зачешутся, но сделать здесь ничего нельзя, дуэли давным-давно отменены. И все же Аксенов мужчина, а не мальчишка, отягощенный детскими комплексами, он ее поймет, она уверена, обязательно поймет. Каждый взрослый человек знает, что жизнь способна еще и не такие фортели выкидывать.

Ира на экране тронула Максима за плечо, Ира в кабинете потянулась к кнопке на пульте, но кадр успел смениться, и она остановилась, потому что увидела Аксенова и себя…

Возле того же самого дивана, в тот самый вечер семнадцатого августа, в тот самый момент, когда он стоял столбом у стены, а она, мельком коснувшись его губ, скользнула вниз и опустилась на колени. Тогда она не могла видеть его лица, а теперь хорошо видела. Именно то, что движения его лица, которых не видела даже она и не должен был видеть никто, теперь оказались доступными каждому, кто мог смотреть эту пленку, вызвало в ней ярость. Настоящую ярость, в приступе которой можно убить и которая на судебном языке красиво называется состоянием аффекта.

– Ирина Сергеевна, это с телевидения, Клинцов, – с небрежной гордостью сообщила Настенька.

Ира промолчала, но Настенька соединила, не дожидаясь ответа, она и помыслить не смела, что с Клинцовым, самим Клинцовым, который каждую субботу скандалит сам с собой в телевизоре, можно отказаться говорить.

– Ируль, привет, это я. Сколько лет, сколько зим! – раздался в трубке узнаваемый, басовитый с придыханием голос. Ира вживую видела Игоря Клинцова только один раз, когда была в Большом театре с Аксеновым. – Говорят, ты замуж собралась. Ну ты молоток!

Ира молчала.

– Такого мужика отхватила! Этот своего не упустит, такой комбинатище под себя загреб, деньжищ немерено.

Но жмот. Ребята сто раз пробовали с него бабки под свои проекты срубить – бесполезно. Слушай, а он тебя не кинет? А то при разводе все с женой пополам делится.

Представляешь, дурдом какой? Все его комбинатовские акции считаются совместно с той женой нажитым имуществом. Во бабе повезло! Ловит себе бабочек, а бабки на голову сыплются.