Он умолк, глядя на противоположную стену, увешанную плакатами, а потом склонился над «Нашим палисадником». Мы еще долго сидели рядом, даже выпили по нескольку кружек пива, но никто из нас не промолвил больше ни слова. Наконец соседи по столу вовлекли моего собеседника в какую-то карточную игру, а я заплатил по счету и оделся. Пройдя по холодному коридору, узор на стенах которого напоминал лица китайцев, я попал в крошечную уборную. Там не было света; за распахнутым окошком простирался заснеженный сад. Мне почудилось, что из его глубины доносится протяжное пение, такое же, какое я слышал тогда в подземном храме. Я дошел до конца коридора, открыл дверь, ведущую в сад, и провалился в глубокий снег, который намело к стене дома. Мороз ночной змеей проскользнул по рукавам и штанинам к голой коже. Я закрыл за собой дверь; голоса, доносившиеся из пивной, утихли. Передо мной темнели заснеженные сады, на белом фоне чернели искривленные стволы деревьев, сквозь ветви, словно сияющие плоды, просвечивали огни далеких фонарей. Из самых недр садов доносилась тихая волшебная музыка, и я чувствовал, что она неодолимо влечет меня к себе. Я пошел на эти звуки по нетронутому снегу в глубину темного сада. За поломанным забором начинался следующий сад; хмельной, брел я по заснеженным тропинкам, среди голых деревьев, на ветвях которых кое-где висели маленькие пожухлые яблочки, мимо компостных куч, покосившихся сараев, пустых крольчатников, вдоль все новых и новых заборов. Не покажется ли среди стволов загадочный трамвай? Не заблестят ли в кустах алмазы на диадеме Королевы садов? Но, кроме веток, качающихся на ветру, ничто вокруг не шевелилось, тишину нарушала только монотонная мелодия, да раздавался иногда отдаленный собачий лай. Я добрался до полуразвалившейся беседки и понял: то, что я принимал за церковное пение, было всего лишь ночной музыкой, которую играл на крыше беседки колеблющийся под порывами ветра полуоторванный кусок жести. Я вошел внутрь и сел. Сквозь выбитые окна были видны черные деревья, снег, далекие огни, звучала усыпляющая музыка, такая же бессмысленная, как переплетающиеся тени ветвей на снегу, как пятна сырости на стенах, вдоль которых я бреду в одиночестве, как непонятные буквы-завитки в зловещих книгах. Господи, куда же я иду, почему не вернусь, пока еще не поздно, к другим людям? Но то, чем пахнуло на меня из ночных садов и с окраин нашего мира, уже овладело мною.

Я пошел дальше, пролез через несколько дыр в заборах, а потом увидел, что за оградой очередного сада сияют уличные огни, вскарабкался на резной штакетник и спрыгнул на тротуар. Скоро я уже был на автобусной остановке. В ожидании автобуса я развлекался тем, что при тусклом бледно-фиолетовом свете фонаря читал выцветшие листочки, приколотые ко дну застекленного ящика, что висел на садовом заборе. Это была витрина, в какие обычно помещают свои объявления общества садоводов или туристов. Листочки предлагали много чего: кто-то продавал рассаду клубники, кто-то – диван и свадебное платье, которое можно было видеть на мятой фотографии невесты, причем голова у нее была отстрижена ножницами. В нижнем углу, рядом с бумажкой, на которой некий мастер предлагал услуги по ремонту холодильников, и напоминанием про обязательную вакцинацию собак, висело машинописное объявление: «Лекция „Новейшие сведения о Великой битве в комнатах" состоится в среду в половине третьего ночи на философском факультете». Я услышал, как подъехал автобус, с тихим свистом открылись двери; я вошел внутрь.

Ночная лекция

Вот что я слышал:

– Еще несколько лет назад научная общественность почти единогласно сходилась во мнении, что большую битву в глубине комнат нельзя считать историческим событием.