|
Солдаты расшифровывают обои, вопреки всем конвенциям идет безжалостная грамматическая война, ядовитая музыка звучит практически непрерывно: слышны даже ледовые альты, применение которых строго запрещено гуманитарными пактами. Группе диверсантов удалось вписать в собрание мифов противника новый персонаж, демона с оленьими рогами на голове. Некоторые выступили со странным предложением – объявить солдатам и штабу, кто неприятель, а кто союзник, но это нововведение не нашло одобрения; одни утверждали, что узнать, кто неприятель, а кто союзник, невозможно, а другие – что между ними не существует разницы, и потому нечего и узнавать. Взвод добровольцев осторожно, страница за страницей, просматривает толстый том и все же слишком поздно замечает открытку из Зальцбурга, вложенную между страницами триста сорок шесть и триста сорок семь; в ней сообщается о равнодушном холоде пудингов, которым заканчиваются, к счастью вполне удачно, попытки написать репортаж о рождении в парках нового божества. Павшие сонно бродят по Эребу шкафов; когда случается вторжение в прихожие или на ночные пляжи, кое-кто из них опять ввязывается в бой, опять гибнет и попадает в еще более далекий загробный мир, где на бескрайних сумеречных равнинах среди волнующихся трав стоят белые алебастровые локомотивы. В дурманящих джунглях шифоньеров длятся жестокие рукопашные, и никто не знает, из-за какого костюма нанесет удар наточенный клинок. Солдаты, которые проводят среди пальто многие месяцы, в конце концов сами становятся больше похожими на пальто, чем на людей, и мысли их больше подошли бы пальто (к примеру, они часами думают о городе, где дома, памятники и уличные фонари на пружинах, а по улицам бродит одинокий пони), иногда случается, что хозяин квартиры по рассеянности надевает какого-нибудь солдата и выходит в нем на улицу. Солдат чувствует себя оскорбленным и хочет стрелять, но из его мягкого ружья выпадают только тряпичные шарики, которые раскатываются по тротуару, где их клюют голуби. Трагическую ошибку распознает профессиональным взглядом только гардеробщица в кафе; когда обвислого солдата кладут перед ней на стойку, она сразу понимает, что это такое: за ним нужен глаз да глаз, ей на вешалку вечно сдают вместо пальто солдат и прочих существ, которые по какой-то причине, может религиозной, а может гастрономической (упоительные сладкие плоды, дозревающие осенью на лацканах пальто!), переселились в шкаф и постепенно опальтовели, она знает, что если ненароком ошибется и повесит ненастоящее пальто на крючок, то под его влиянием оживут и настоящие пальто, они потом расползутся по всему кафе и полезут на улицу, гардеробщице придется их ловить, и ей будет некогда писать эссе о гносеологических дюнах, а ведь она умнейшая женщина, с ней советовались знаменитые философы современности, когда не знали, как быть; она говорила им: «В философской книге с метафизической точки зрения важнее всего шрифт, которым напечатана книга, толщина или худоба букв и форма их основания (это те коготки, которые буквы вонзают в наши глаза) содержат главные знания о космосе» – и философы поражались глубине и оригинальности ее мыслей. Теперь гардеробщицы перебрались в тайную Гренландию на другом конце гардеробных, где по укреплениям бродят и многие павшие на войне внутри домов, – почтим же их память сегодня, в канун Великого рыбьего празднества и неподалеку от мест, где оно будет происходить, так, как у нас заведено.
Слушатели вытащили из сумок деревянные ящички, положили их перед собой на столы и открыли крышки. Послышалось шуршание, из ящичков высунули головы ласки, оперлись лапками на край передней стенки и принялись шипеть. Люди встали по стойке смирно. Я тоже встал. Хотя в аудитории было полутемно, мои соседи быстро заметили, что я без ласки. По комнате прокатился возмущенный шепот, и скоро все смотрели только на меня. Я поставил свою сумку на стол и попытался изобразить поиски ящичка с лаской, но потом предпочел прыгнуть к двери и выбежать из аудитории. |
