Стойла были почти во всех изваяниях – только в скульптурной группе святых Варвары, Маргариты и Елизаветы оказался бар. Перед скульптурой прямо на снегу стояло четыре шатких высоких табурета. В отверстии постамента виднелась верхняя половина тела бармена в белом пиджаке, за ним на полках выстроились ровные ряды бутылок, наверху в пустых телах скульптур светились цветные огни. Мужчина, которого увезли в таинственном трамвае, откатил свою тележку в сторонку и сел на табурет. Бармен поставил перед ним на стойку бокал с черным напитком, над которым поднимался мерцающий фиолетовый пар. Я уселся на соседний табурет, оперся локтем одной руки на стойку, а другой дернул похищенного за рукав.

– Так чем же закончилась история с дверью и с трамваем? Расскажите мне все, очень вас прошу, это для меня очень важно, – неотступно твердил я.

Скотник отвернулся от меня и молча устремил взгляд на темный Петршин. Зато откликнулся бармен, он высунулся из скульптуры и сказал сердито:

– Как не стыдно так разговаривать с пожилым человеком! Просто руки чешутся хорошенько наподдать вам. Не забывайте, что даже хамству должен быть предел. Вы в приличном заведении, а не в какой-нибудь подводной забегаловке, где свистят пьяные осьминоги. Я давно уже тут работаю и помню лучшие времена, когда замечательные бары были во всех скульптурах – это было еще до того, как тут начали разводить лосей, будь они неладны, – так что мне есть что вспомнить, но подобной похабщины я ни разу не слышал.

Лоси, которые выскочили из скульптур, сбились в стадо, прошли под аркой Староместской башни, перебежали Кржижовницкую площадь и исчезли в Карловой улице. Я пошел за ними, их рога освещали снег и сияли в стеклянных витринах темных магазинов. Придя туда, где перед входом в Клементинум Карлова улица превращается в маленькую площадь, они разбежались в разные стороны и принялись носиться по снегу. Я стоял возле огромного, до земли, окна винного ресторанчика «У змеи», вдоль его нижнего края тянулся невысокий сугроб. Лампы внутри не горели, и в темном стекле мерцали отблески сияющих рогов. В слабом свете уличного фонаря я увидел, что за окном сидит девушка в светлом платье и задумчиво смотрит на площадь. Это была Клара-Алвейра.

Винный ресторанчик «У змеи»

– И я тоже смотрю сквозь стекло на холодные огни, – устало улыбнулась она. – Я зашла в дебри слишком далеко. Меня влек огонь начала; когда отец показал мне путь назад, я решила, что позабытый родной дом совсем близко… – Она помолчала, лоси скакали длинными плавными прыжками, их рога чертили во тьме светящиеся линии.

Из Лилиевой улицы появились паровые сани с органом, на котором играла женщина в вечернем платье, переливающемся в свете фонарей; сани проехали через заснеженную площадь и исчезли в темноте за поворотом Семинарской улицы.

– Но возвращение всегда безнравственно, – снова заговорила во тьме Алвейра, – любовь к началу – это пьянящий замкнутый круг, монотонный инцест, источающий отвращение. Мы будем лежать на холодных простынях и зачарованно смотреть на блестящие геометрические картинки, поднимающиеся из тьмы; в спальнях через наши тела будут в поисках ледяной звезды, скрытой в глубине дома, переползать лангусты. Когда мы возвращаемся, то всегда встречаемся с чудовищами, они играют в комнатах нашего детства в осклизлое лото, и бочоночки его – это кусочки мяса. Зачем я перешла границу, которая бледно и равнодушно светилась на ковре в углу комнаты! Да, город, в котором мы жили, не наш настоящий дом, но, как говорят философские приборы в лесной чащобе, достойно жить можно только на чужбине… Дом, поле предков, рай чудищ… Страсть к началу и к дому – это ловушка чудовищ; когда однажды мы поворачиваем назад, время не поворачивается вместе с нами, мы слишком поздно понимаем, что дом, куда мы возвращаемся, – это не знакомый дом, а непроходимая чаща и трясина, которые появились тут прежде дома и отравили своим дыханием его фундамент и его атмосферу, это дыхание исподтишка меняет весь домашний уклад; наш дом покидает нас, потому что сжился с акцентами и мелодиями законов: но акценты и мелодии – главное в законах.