Целый день я бесцельно бродил по улицам; после обеда меня занесло на городскую окраину, где на снегу меж длинных ровных рядов старых кирпичных домов играли стайки детей. Где-то неподалеку был вокзал: я слышал гудки поездов и железное лязганье буферов. Я зашел в пивную, из окна которой открывался вид на серую заводскую стену, тянущуюся вдоль всего противоположного тротуара. Пластмассовые пустые столешницы сияли тихим светом, в пивной сидели только три толстяка, они пили пиво и смотрели хоккей – цветной телевизор стоял на полке у стены. Хозяин был с ними; он встал и принес мне пиво, а потом снова подсел к толстякам, и все начали наперебой комментировать игру.

Вдруг изображение стало расплывчатым и раздвоенным, звук пропал, и на экране замелькали кадры какой-то другой программы.

– Снова он барахлит. Черт подери, Вашек, когда ты наконец починишь свой «ящик»? – недовольно спросил один из посетителей.

Хозяин ответил, оправдываясь:

– Вчера как раз приходил мастер, говорит, что с ним все в порядке. Наверное, где-то рядом сильный передатчик, который мешает приему.

Он пошел к телевизору и стал стучать по нему кулаком. После третьего удара хоккейная площадка окончательно исчезла с экрана, зато появилось четкое изображение какого-то просторного помещения, залитого искусственным светом. Я даже не удивился, узнав в нем подземный храм. Скамьи в нефе были заполнены до отказа, по проходам ездили телекамеры, украшенные теми же судорожно закрученными орнаментами, что и стены храма. Перед алтарем стояла стеклянная емкость высотой около полутора метров, до краев наполненная золотистой жидкостью; спереди к ней была приставлена лестница. По левую руку стоял официант в великолепном черном облачении с розовым узором. Справа сидели шесть девушек в белых шелковых одеяниях с вышитыми золотом драконами. Последняя из них была Алвейра.

Послышалась тихая монотонная музыка, напоминающая звуки капель, падающих на водную гладь. Официант-жрец надел ритуальный головной убор, который был сделан из перевернутого осьминога; к концам щупалец, торчащих вверх и, видимо, укрепленных изнутри проволокой, были привязаны маленькие колокольчики, их звон сливался с тихой водной музыкой. Толстяки загоготали, хозяин шлепал себя по колену и кричал:

– Во дают! С ума сойти!

Первая девушка встала, сняла с себя одежды – все в пивной притихли и впились глазами в экран, – нагая поднялась по ступенькам и соскользнула в купель. Она погрузилась туда целиком, скрылась под гладью на добрую четверть минуты. Жидкость медленно переливалась через края емкости: это, очевидно, был мед, его капли тяжело шлепались на пол храма. Потом девушка вынырнула, ослепленная медом, официант подал ей руку, помог выбраться наружу и спуститься по ступенькам.

Девушка замерла слева от купели, мед капал с ее слипшихся волос, стекал с тела. В мед погрузились по очереди все шесть девушек; когда последней из купели выныривала Алвейра, ее лицо, измазанное медом, показали крупным планом: она дышала ртом, потому что мед залепил ей нос, казалось, что она смотрит прямо на меня, – но изображение снова расплылось и задрожало, а когда оно стало четким, то на экране возникло ледяное поле с хоккеистами.

– Ничего себе… – пробурчал один из толстяков.