В этом сложном мире распадающихся форм обитали и живые существа: листая книги, я натыкался на плоских моллюсков, которые прятались между страницами и которые внешне так приспособились к ним, что стали почти невидимы; чаще всего я обнаруживал моллюска только тогда, когда то, что я считал бумагой, от прикосновения вдруг скручивалось и, извиваясь, уползало во тьму; случалось, что расползалась целая книга, которая в действительности была лишь колонией прилепившихся друг к другу моллюсков. Казалось, что животных становится все больше; на самом-то деле я просто научился распознавать трюки, помогавшие этим существам маскироваться. Их мимикрия нередко была почти совершенной; особенно поразили меня тела тритонов: черные пятна на их белой коже выглядели совсем как буквы, так что, когда тритон лежал на куче книжных страниц, его совершенно не было видно. Буквы большей частью составляли бессмысленные группы, но иногда случайно получались осмысленные слова или даже куски предложения: например, я прочитал на коже тритонов слова «похабный», «побледнев», «арбитраж», а на хвосте одного животного увидел сочетание «стекло прокляло королеву».

Эта живая жизнь библиотеки: набухание потрескавшихся полок, распухание книг, агрессивное буйство растений, вызревание и гниение плодов, копошение животных – имела то следствие, что стеллажи из-за ее непрерывного брожения разрастались и раздавались, проходы между ними сужались, мне приходилось пробираться по узким ущельям и прорубать себе путь мачете. Иногда два ряда стеллажей срастались, расцветшие книги и стебли, торчащие из их внутренностей, сплетались в плотные мосты, которые не брал нож; тогда я был вынужден ползти по длинным тесным туннелям, их своды образовывали сросшиеся шкафы; кое-где в таких туннелях свет фонарика выхватывал из темноты безобразную звериную морду с оскаленными клыками, животное пронзительно верещало и вцеплялось мне в лицо, иной раз какой-нибудь зверь бежал по туннелю в том же направлении, что и я, и ужасно спешил, я слышал сзади нетерпеливое пыхтение и фырканье, животное кусало меня за пятку, чтобы я поторопился, в конце концов оно перелезало через меня, своим телом вдавливая меня в грязь и злобно что-то ворча.

Чем дальше я продвигался, тем меньше листы книг отличались от листьев растений, дерево полок – от стволов деревьев, которые вырастали тут из плодородного книжного перегноя; начались настоящие джунгли – буйные, гниющие в невыносимой духоте, сырости и вони. Я дошел до берега мутной медленной реки, шириной не меньше Влтавы в Праге. Меня осенила идея сделать плот; я связал лианами несколько упавших стволов, которые лежали в грязи, и нашел кусок книжной полки, который вполне мог послужить веслом. Я спустил плот на воду и догреб до середины реки, где отдал его на волю ленивому течению; я освещал фонариком поочередно оба берега, но видел только заросли кустов-стеллажей, склоняющихся над гладью и тревожащих ее своими опущенными ветвями. Иногда слышался крик птицы или вой зверя, в плоть которого впились острые зубы. Спустя какое-то время в чаще, и слева и справа, появились ряды поднимающихся во тьму и пустоту высоких колонн, увитых плющом, – он полз вверх к богато украшенным пустым капителям, потом возникли стены зданий с провалившимися полами, зданий, внутри которых буйствовал непролазный кустарник.