|
— Эт точно… — Щас придем, я его положу, к вечеру, как гость приедут, будет как новый! — с гордостью сообщает баба, и я уважительно цокаю, типа ух ты, смотри-ка… — Сегодня еще главный стол делаем, из соседний район приедут, мои приедут, из Члябск облсной тоже приедут. — Как, справляешься? Молодец, Алия, хорошая ты хозяйка. — А, чего там, — довольно отвечает она, видно, что ей нравится, что я замечаю ее хозяйкины таланты. — Дочка помогает, не безрукая растет. Хотя да, че-то устала я — третий день сегодня, а еще завтра-послезавтра. Хорошо ты попадался, а то все руки уже отмотала. Ты приходи, слышь? Обязательно приходи, яры? Я почему-то соглашаюсь, хотя стопудово знаю, что не пойду, но сегодняшний денек легко склоняет меня к решению и впрямь пойти поздравить соседа. Почему нетто, в самом деле? От этого решения мне становится еще легче на душе, и мы с бабой погружаемся в обсуждение желательного подарка. Баба мечется между нешуточной деликатностью, обычной в наших местах даже сегодня, и желанием не упустить возможность добавить от моих щедрот что-нибудь в семью. Я несколькими точно рас-считаными фразами подталкиваю ее к мысли о муже, о том, чего бы хотелось именно ему, — и надо же, получается. Баба с заметным облегчением оставляет меркантильные соображения, и ей от этого тоже становится легко и весело. Ее лицо молодеет, она совершенно по-девичьи нахмуривается, приставив палец к переносице, чуть не попадает пальцем в глаз на очередном ухабе и весело хохочет над своей неловкостью. К ней возвращается та нежная степная красота, которую уже почти не видно под корой мгновенно состаривающих деревенскую женщину забот. — Слушай! — звонко восклицает она. — А купи ему эти… Патроны, или как их там, гилезы? Он все заряжает старые, ругается, наверно совсем плохие… Это не совсем тебе дорого? — Да нет, че ты. Ерунда. Не сумев выяснить калибр — она и слова-то этого не знает, я захожу к ним, помогаю разгрузить продукты и отрубившегося от неподвижности мента. Дома тарарам, с кухни тянет готовкой, по дому носится румяная дочка, симпатично припудренная мукой, и шебуршатся по углам какие-то незнакомые старухи. Заставив не разуваться, баба проводит меня в спальню, где прикручен сейф, и сует в руку ключи. В оружейнике у мента бардак, все навалено как попало. Я достаю его вертикалку и беру гильзу проверить, разбивает ли нижний ствол. Гильза неплохо подпрыгивает; все ништяк, должно разбивать даже белую жевелу. Да, на самом деле, пора бы новые гильзы-то. И во, закрутку еще ему возьму — эти закрутки я знаю, говно, а не закрутки. Через пару лет железный шток разбивает силуминовую станинку и болтается, как… Ладно, в такой денек даже лайт-сквернословие не лезет на язык. Сдуру проговариваюсь, что собрался дунуть до Челябинска. — Ой, слушай, а ты, может, тестя прихватишь? Он уже сколько лет из Куяшки своей не может выбраться, возить его некому, вот только с утра чай пили, он жаловался. Прости, совсем на шею тебе села тут… — Да, конечно, прихвачу, не на себе ж тащить. — Он в Куяшке живет, а оттуда сам знаешь… — Да ладно тебе, сказал же — возьму. Давай, где он, скажи, пусть выходит. Потом я долго уверял, что переодеваться не буду, и заходить к Тахави мне не надо, и денег на бензин тоже не надо, и пирожков в дорогу, и то, и се, пятое, десятое… Пришлось, спасая настроение, вырваться из дома и ждать в машине. Наконец Алия открыла калитку, выпуская на улицу маленького взъерошенного старика. Старик оказался веселым и спокойным, болтать с ним было занимательно — сроду не думал, что можно добывать практически любого зверя, не особо удаляясь от деревни. Когда мы стали у оружейного напротив Манежа, он здорово удивился — как так, полчаса даже нет, а уже вон че, приехали. |
