|
Слева приглушенно хохотнул Энгельс — его всегда раздражает, когда я так себя веду. В принципе, он прав: не дело, когда взрослый мужик тормозит и ведет себя как клиент детского сада; но в тот момент я его почти ненавидел. Проигнорировав его хиханьки, я постарался без детско-обиженных интонаций узнать причину таких фокусов: — Тахави абый, ты че? — Кто кого стукнул? — спокойно и доброжелательно вернул вопрос Тахави, успев снова принять исходное положение и требовательно глядя на меня. Я уже начал смутно догадываться о смысле происходящего, но все равно решил потупить: — Как это «кто кого»? Ты — меня. Тахави терпеливо выдохнул через нос и серьезно, почти торжественно объявил: — Моя рубашка стукнула твою. — А ты тут чуть не расплакался, — язвительно ввернул Энгельс. — Хотя ты-то здесь вообще ни при чем. Поразительно, но Гимай сидел молча и не встревал. Я окончательно убедился, что это все не просто грубое деревенское развлечение, и постарался стать легким и внимательным, чтоб усвоить урок как можно полнее. — Это в смысле, что… Ну, типа как на теле сверху рубашка, а… — я пожевал губами, не успев толком прищемить хвост мелькнувшей ассоциации. — Да хоть так. Представь — ты видишь только рубашки. Тогда сейчас бы ты видел, как один рубашка стукнул другую. — Тахави-абый, это ты к тому, что вот когда человека бьешь, надо видеть там сердце или печень — когда бьешь по телу? — вставил я лишь для того, чтоб не тормозить, хотя чуял, что речь совсем о другом. — Ух ты какой кровожадный, — язвительно ввернул Энгельс. — Это ж когда убить… — Не, Энгельс. Он понял, — прервал его Тахави. — Не, Тахави-абый. Не понял, если честно, — сознался я. — Я вроде как догоняю, что тело в этом примере как Умэ, а рубашка — это как тело, но чего-то упускаю. Я чувствую, что мало понял. — Не Умэ, про Умэ че скажешь… — поправил Тахави. — Рубашка — это твое человеческий. Если точно смотреть, как люди смотрят, то получится, что даже не мой рубашка твой стукнул, а вот этот калям-балям, — тут Тахави растянул на локте кусочек ткани и потыкал пальцем в темно-зеленые турецкие огурцы на своей заношенной рубахе, — по твоим полоскам стукал. Не по рубашке, а по полоскам вот этим. Понял? — Ну… — протянул я, пытаясь упорядочить лавину прорвавшихся откуда-то и галдящих наперебой ассоциаций, каждая из которых пыталась мне что-то объяснить, но только запутывала все еще больше. Тахави, не торопя, спокойно тянул чай и возился на столе, давая мне время выгнать из головы мусор. — То есть, ты хочешь сказать, что если б люди видели одни рубашки… — Хе, — хмыкнул Энгельс. — Те, кто замечает аж целую рубашку… Я повернулся к Тахави, и тот утвердительно кивнул: да, мол, так оно. — Обычно замечают только калям-балям. И то отдельный; не весь. — А как посмотреть на тело? — Не смотри рубашкой. Рубашка видит только другой рубашк, больше ничего. — А я смотрю рубашкой? Энгельс обидно заржал, и я понял, что он имеет в виду. — Я смотрю калям-балямом? — Не-е-е-ет, — издевательски серьезно протянул Энгельс, снова впрягшись в базар. — Калям-балямов у тебя же нет? Нет. Если хочешь калям-балямами, купи рубашку, как у Тахави абый. А пока смотри своими полосками. — Как не смотреть полосками? — мужественно проигнорировал я все эти Энгельсовы смехуечки по своему адресу. — Как стать голым? — снова вернул вопрос Тахави. — Раздеться… — болезненно промычал я, чувствуя себя полным идиотом и ненавидя Энгельса всеми фибрами. |
