Боденштайн испытал легкий приступ злорадства — не только у него будет испорчен вечер. И в ту же секунду устыдился собственных мыслей. Он же всегда был уравновешенным человеком и даже раздражал своим спокойствием коллег, начальство и подследственных.

— Мы арестуем Шварца не из-за пожара, — ответил комиссар. — Он будет подозреваться в убийстве, если не предъявит алиби на вечер вторника.

— А если у него есть алиби? — поинтересовалась Катрин Фахингер.

— Тогда мы прижмем Свению, — ответил Боденштайн и добавил: — Это надо бы сделать в любом случае.

Пия неодобрительно посмотрела на него.

— У нее убили друга в понедельник, — холодно произнесла она. — Она беременна и очень расстроена. Я боюсь, как бы она не наделала глупостей, если придется задать ей пару лишних вопросов.

Остерман, Бенке и Фахингер переглянулись. От них не укрылась напряженность, возникшая между Пией и шефом, но объяснить ее они не могли.

— Сообщите мне, когда придет ордер на арест. — Боденштайн ушел в кабинет, хлопнув дверью несколько сильнее, чем нужно. Потом он схватил телефон и позвонил Козиме.

— У тебя ничего не получается, да? — догадалась она.

— Похоже на то, — с досадой подтвердил Боденштайн.

Голос Козимы звучал спокойно, как обычно, когда ему приходилось что-нибудь отменять из-за непредвиденных обстоятельств. Это происходило уже не впервые. Но впервые он подумал о том, каково ей, когда он так поступает.

— У меня на душе тяжело с тех пор, как ты сказала, что дела для меня важнее всего остального. Это не так. Но иногда я не могу просто все бросить, отложить и уйти.

— Ах, да я ничего такого вовсе не имела в виду, — она даже рассмеялась. — Просто в тот вечер была не в себе.

— А может, ты просто была честна и сказала то, что думаешь на самом деле, — упорствовал Боденштайн.

Последовала пауза.

— Я уже больше двадцати лет знаю, что ты в любой момент можешь задержаться на работе, — серьезно произнесла Козима. — И совершенно тебя в этом не виню.

Она сказала именно то, что он хотел услышать, но ему это не понравилось. Оливер и рад был бы спустить эту тему на тормозах, но не мог. Он ощущал какой-то внутренний протест.

— Звучит так, будто ты считаешь правильным, что я должен задерживаться на работе.

— Что на тебя нашло? — удивилась Козима. — Я ничего подобного не говорила.

— Но подразумевала.

— Послушай! — Голос Козимы зазвучал резче. — Я очень прошу меня извинить за необдуманно вырвавшиеся слова. Я с пониманием отношусь к твоей работе так же, как ты с пониманием относишься к моей. Понятно? В будущем я обещаю следить за тем, что говорю, поскольку вижу теперь, как тщательно ты анализируешь каждое слово.

— Я анализирую… — вспылил было Боденштайн, но Козима не дала ему договорить.

— Ты знаешь, где нас найти сегодня вечером, — перебила она. — Я буду рада, если тебе удастся прийти. А если нет, то я не обижусь. Пока!

Боденштайн уставился на трубку в своей руке. Злость переполняла его, злость на себя и Козиму, поскольку она была права, а он — нет. В этот момент в кабинет постучали. Вошла Пия и притворила за собой дверь.

— Получили ордер на арест? — рявкнул Боденштайн.

— Нет.

— Тогда почему вы мне мешаете?

— Если гордыня вам не позволяет сделать первый шаг, то его сделаю я, — бесстрашно заявила она. — Я не могу нормально работать, постоянно подспудно ожидая, что вы вот-вот взорветесь.