Через зарешеченное окно я видел, как к отделению подкатил патрульный «уазик». Открылась задняя дверца, и в воздухе показалась, ища опоры, суховатая ножка в не слишком изящной стоптанной туфле. Рядом возник Северин. Лангуева спрыгнула на землю и немедленно принялась отряхивать пепел с юбки. В углу рта у нее торчала сигарета. Северин сделал приглашающий жест рукой, и они стали подниматься по ступенькам.

Я не один наблюдала окно за этой сценой. В эти самые секунды Балакин выводил из соседнего кабинета и неторопливо вел по коридору Алика Овсова. Он двигался с таким расчетом, чтобы буквально нос к носу столкнуться с Севериным и Лангуевой именно в том месте, где длинный милицейский коридор делает крутой поворот на девяносто градусов. Столкнуться — и тут же разминуться, свернуть за угол, потерять друг друга из виду. За последние сорок минут мы трижды или четырежды репетировали этот проход, рассчитывая время, приноравливаясь к ритму.

Стоя у окна, я мог только гадать, как все идет. Мне была отведена молчаливая, но важная роль — что-то вроде статуи командора. Дверь за моей спиной открылась.

— Проходите, — услышал я сухой, казенный голос Стаса. — Сюда, к столу, пожалуйста. Вот фоторобот, составленный по вашему описанию…

При этих словах я повернулся.

— А это, так сказать, оригинал, — закончил фразу Северин и спросил протокольным гоном: — Узнаете?

Но Лангуева смотрела не на карточки и даже не на меня. Взгляд ее был прикован к аккуратно разложенным на столе книгам из коллекции профессора Адриана Николаевича Горбатенького.

Признаюсь, я не ждал, что наша вобла зарыдает, забьется в истерике, станет рвать на себе волосы. Но и той реакции, которая последовала, я не предполагал. Вернее — отсутствия реакции.

Лангуева кончиком тонкого пальца откинула обложку одной из книжек, убедилась — то самое, и захлопнула обратно. Потом уселась на стул, высоко закинув ногу на ногу, щелкнула сумочкой, извлекла сигарету, прикурила. И, только выпустив первую струю дыма, хмыкнула себе под нос и пробормотала что-то вроде:

— Можно было ожидать…

— Чего ожидать? — склонился к ней Северин.

— Имейте в виду, — сказала Лангуева, обводя стол скрюченными пальцами с зажатой в них сигаретой. — Я к этому отношения не имею.

Но я заметил, что сигарета подрагивает в ее руке.

— В каком смысле? — заглянул ей в лицо Стас.

— А в таком смысле, что книжек я не брала, даже в комнату не входила. И ничего с этого иметь не должна была. Просто примчался ко мне этот идиот с выпученными глазами… — Нина Ефимовна скривилась то ли от дыма, то ли от неприятного воспоминания, — кричит: «Такой случай! Никто не узнает!» Подонок…

Пепел покатился ей на юбку.

— Ну я ему сказала: делай что хочешь, а я ни при чем. Наврать, когда придут, могу чего-нибудь, по старой памяти, так и быть, но я ни при чем, — твердо повторила она.

«А зачем милицию вызывала?» — чуть было не спросил я злорадно и осекся за мгновение до быстрого предупреждающего взгляда Северина. Действительно, если Нина Ефимовна Лангуева хочет пока думать, что может вот таким детским способом сухой выскочить из воды, пусть думает. Пока.

— Отлично, — воскликнул Северин, усаживаясь за стол напротив нас и доставая стопку бланков. Тон его из протокольного сделался почти что дружелюбным. — У меня от следователя прокуратуры имеется отдельное поручение официально допросить вас по этому эпизоду. Не возражаете?

— Валяйте, — согласилась Лангуева, зажигая новую сигарету.