Дед помер три дня назад, а вчера мы его похоронили.

Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, я сел на кровати. В прихожей горел свет. Я на цыпочках вышел в коридор и остановился на пороге кухни. За столом, положив локти на клеенку, сидел Валиулин и прямо из банки ел консервированного лосося. Выпуклые стекла его очков приветственно сверкнули, и он с набитым ртом сделал жест рукой, как бы приглашая меня разделить с ним трапезу. Валиулинское круглое лицо, крепкое и скуластое, как антоновское яблоко, выражало максимум доброжелательности. Но, стоя в одних трусах, босиком, с поджатыми на холодном полу пальцами, я чувствовал, как меня охватывает раздражение.

— Незаконное вторжение в квартиру, — сказал я хмуро. — Давно кодекс не перечитывал?

Проглотив кусок, он радостно хихикнул:

— Двери запирать надо!

Я еще постоял, посмотрел на него в упор, но ни черта больше не высмотрел на его физиономии и пошел за тапочками, по дороге прихватив из ванной халат. Когда я вернулся, Валиулин, пыхтя и отдуваясь, пил чай из большой дедовской кружки. Сев на табуретку напротив него, я, как мог более холодно, поинтересовался:

— Чем обязан?

От чая у Валиулина запотели очки, он снял их, стал протирать мятым, не слишком свежим платком. Его маленькие близорукие глазки покраснели, в уголках стояла влага.

— Да вот… Ехал мимо. Дай, думаю, загляну поболтать…

— Понятно, — кивнул я. — Полседьмого утра — самое времечко. Для светских визитов.

— Сам знаешь, какая работа, — простодушно развел руками Валиулин, не желая замечать моей иронии. — Заехал, значит, а ты того… Спишь. Решил: чего будить? Поем пока…

Тот, кто плохо знает Валиулина, может, и купился бы. Но я, слава Богу, знаком с ним лет десять. И ни на секунду! не усомнился, что он неспроста строит тут из себя валенка, что у него ко мне дело. А я никаких дел иметь с ним не желал. Вообще, разбуженного спозаранку человека легче легкого привести в раздражение. Явился под утро бывший начальник, заметьте, незваный, морочит голову, а ты сидишь перед ним недопроснувшийся, полуодетый и должен почему-то его слушать.

— Простой ты, Валера, как этот стол, — сказал откровенно зло. — Заехал поболтать, заодно поел. Мы с тобой, между прочим, два года не виделись. И запросто можем еще двадцать два не увидеться.

Он по-птичьи склонил голову набок, словно приценивался ко мне, как к товару в витрине, и вдруг спросил:

— А что, обратно не тянет?

В груди у меня похолодело. «Вот гад-то?» — подумал я. Уж в чем не могло быть сомнений, так это в том, что Валиулин ввалился ко мне с утра пораньше не за тем, чтобы звать меня на работу.

— Не тянет, — отрезал я, очень надеясь, что голосу меня при этом железный, а лицо каменное.

— Неужели все еще дуешься?

Тут уж я не удержался, хмыкнул:

— Хорошее ты слово нашел. Точное. Именно так: дуюсь.

— Зря, — сообщил он, подумав немного. — Другой на твоем месте спасибо сказал бы. Тебя ж фактически из тюрьмы вытащили. Нехорошо. Неблагодарно.

— Вытащили? Из тюрьмы? — Я попытался заглянуть ему в глаза, чтобы понять, насколько серьезно он говорит, но ничего, кроме сверкания стекол, не увидел. И, решив не заводить опять старую пластинку, махнул рукой: — Ты не хуже меня знаешь, что я ни в чем не был виноват.

Валиулин хохотнул:

— А ты думаешь, в тюрьме одни виноватые сидят?

Мне надоел этот глупый, бессмысленный разговор. Демонстративно зевнув, я вяло пожал плечами:

— Довольно странное рассуждение для зама начальника отдела МУРа.