— Ну ладно, — сказал я после паузы, убедившись, что в этом направлении разговор развиваться не будет. — А вы сами себе голову не морочите? У нас в районе полным-полно дорогих кооперативов вперемешку с домами для начальников. Престижный у нас райончик! Чего ж удивляться, что как раз тут и воруют?

— Семь, — проникновенно произнес Валиулин, подливая себе в кружку остывшего чая. — Семь из семнадцати. Тут не надо быть Эйнштейном…

— Допустим, — продолжал я упрямиться. — Но при чем здесь участковый? Участковый — это всего домов пятнадцать-двадцать. Может, в то же отделение да своего человека сыщиком, а?

— Три, — уже не проникновенно, а укоризненно, как непонятливому ребенку, почти пропел Валиулин. — Три из семи на территории Зиняка. И если сыщик будет шастать по домам с расспросами, тот наверняка насторожится. А что участковый ходит — так это его работа!

— Значит, — подытожил я, — ты считаешь…

— Ага, — кивнул с готовностью Валиулин. — Наша контора, правда, компьютером еще не обзавелась, но по старинке, на глазок… Очень много шансов, что наводчика надо искать где-то здесь.

2

Я сидел в углу и листок за листком читал доставшийся мне в наследство небогатый архив. Зиняк не любил запятых, мысль его была пряма: «Мною участковым инспектором Зиняком Г. Г. около 23 часов в квартире № 6 дома № 14 по Воробьевскому переулку обнаружены двое мужчин в состоянии опьянения без документов. Проживающая в квартире Муралева Е.В. нецензурно угрожала и оставлена дома будучи мать малолетнего ребенка». Но по большей части в папках были жалобы участковому от населения, а иногда следующие за ними объяснения тех, на кого жаловались. Кто-то пил, кто-то лупцевал жену, кто-то резал соседу обивку на двери. Все это была теперь моя работа.

Когда я сварливо заметил Валиулину, что кроме поиска иголок в стоге сена у участкового своих дел по горло, он только пожал плечами:

— Две зарплаты я тебе обещать не могу.

Впрочем, к этому моменту ему уже было ясно, что я согласен. Все как-то разом совпало: смерть деда, моя комната в общежитии для молодых и не очень молодых специалистов, где я за два года изучил все узоры на обоях, предрассветный Валиулин в роли Сирены. Одним словом, тоска по ностальгии.

— Езжай на свой завод, увольняйся, — сказал он мне на прощание: вернешься в Москву, подавай документы в кадры, все будет нормально. Чем быстрее начнешь работать, тем лучше. Только одно условие: о том, что ты делаешь для нас, никому ни слова.

— То есть? — удивился я. — Даже в отделении?

Валиулин со скорбным видом пожевал губами и кивнул:

— Даже в отделении. Мы ведь с тобой про него ничего не знаем. Кто он, что, какие связи, какие возможности? А береженого Бог бережет…

Из того, что осталось мне от Зиняка, цельная картинка местных нравов не склеивалась. Это были какие-то незавершенные отрывки из чужих драм, клочки страстей. К тому же я нашел всего два заявления от жильцов тех домов, которыми интересовался Валиулин. Рогачевский Борис Константинович, персональный пенсионер, жаловался на Соколкова, соседа сверху, ведущего антиобщественный образ жизни: у него, что ни день, допоздна сидят гости, стучат каблуками, двигают у пенсионера над головой мебель, а уходя, хлопают лифтом. Еще гражданка Брыль Е.Ф. сообщала властям, что из ее почтового ящика два раза за один месяц пропадал «Огонек». Негусто, а ведь надо с чего-то начинать.

В замке завозились ключом (я закрылся, чтоб не мешали), стало быть, появился оперуполномоченный угрозыска Валя Дыскин, тоже доставшийся мне в наследство — они с Зиняком работали в паре.