— Сколько вам лет?

— Шестнадцать. А что?

— Молодой организм, — качаю я головой. — Боюсь, простудитесь.

Она снова хохочет, но уже не так уверенно.

— Когда вы последний раз видели Черкизова?

— Ну… месяц назад или больше.

— А вчера вы были дома?

— Вчера я была в Ленинграде. С классом, на экскурсии.

Я поднимаюсь, она капризно надувает губы:

— Вы уже уходите?

— Вечером зайду еще. Мне надо поговорить с вашими родителями.

— О чем это? — вскидывается она.

Я выдерживаю мстительную паузу. Потом нехотя:

— Все о том же: о Черкизове.

— Да, а что с ним случилось? — наконец-то интересуется она.

— Его убили.

— Как?! — от ее веселости не остается и следа. Я не без злорадства отвечаю:

— Очень просто. Позвонили в дверь, он забыл спросить, кто там, и открыл. Жуткая история, — добавляю я, выходя на площадку и спускаясь вниз по лестнице. Она стоит в дверях побледневшая, судорожной рукой перехватив халатик у горла.

И так далее, и тому подобное. Я хожу из квартиры в квартиру, задаю вопросы. «Вы что-нибудь видели? Вы что-нибудь слышали? В котором часу вы гуляете с собакой? Когда ваш сын приходит с работы?» И не удивляюсь тому, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Только количество вопросов может перейти в качество. Впрочем, может и не перейти. Я знаю, что в соседнем подъезде вот так же ходит с этажа на этаж Дыскин. А в следующем еще кто-то из участковых или сыщиков. И что, обойдя этот дом, мы начнем обходить соседние. Мы будем расспрашивать пенсионеров, играющих в шахматы во дворе, молодых мамаш с колясками, старушек на лавочках, мальчишек-сборщиков макулатуры, лифтеров, дворников, почтальонов, автомобилистов и владельцев собак. О посторонних людях, о странном, о необычном, о подозрительном… Но в городе, где не все знают в лицо соседей по лестничной площадке, взгляд давно перестал делить встречных на «своих» и «посторонних». И если некто спокойно зашел в подъезд, а потом так же спокойно из него вышел, на это, скорее всего, никто не обратил внимания.

Иное дело валиулинские сыщики. Они сейчас устанавливают родственников убитого, друзей, знакомых — все то, что называется связи, выдвигают версии, рисуют схемы. А ты тут бродишь от двери к двери в поисках неизвестно чего…

Когда я вернулся в отделение, ноги у меня гудели, голова от непрерывных разговоров казалась надутой воздухом. В предбаннике дежурной части никого не было. Один Калистратов сидел за своим пультом со скучным видом, подперев щеку кулаком.

— А, Северин, — обрадовался он, увидев меня. — Счастлив твой Бог! Спи спокойно, поймали убивца.

— Уже? — поразился я, с наслаждением опускаясь на отполированную задами многих задержанных деревянную скамью и вытягивая усталые ноги. — А кто расстарался?

— Мнишин. С поличным взял супостата. — Калистратов почему-то засмеялся.