— Такие аппараты используют в полиции, на «скорой помощи», в пожарной охране. Для борьбы с хулиганскими звонками. Оч-чень полезная вещь! — Хозяин с удовольствием отхлебнул ликера. — Что же вы не пьете? Пейте!

Дыскин наконец снял трубку, и я сказал:

— Валя, это я. Ну, что Сипягин?

Стопочка коварнейшим образом выскользнула из пальцев Льва Ильича, он попытался подхватить ее на лету, но тщетно: роскошный костюм оказался напрочь залит липким напитком.

— Порядок, — уверенно говорил в это время Дыскин. — Сделали обыск, нашли и сеть, и провода целую бухту. Он пока молчит еще, но это из упрямства. Я его домой отправил думать до утра. Или он завтра напишет мне чистосердечное, или я не профессор Дыскин!

Что-то творилось с милейшим Львом Ильичом, на нем не было лица. Марина бросилась к нему с салфеткой, стала промокать испачканные места, он вяло помогал ей. Неужели папа так расстроился из-за костюма?

— Сипягин? — повернулся он ко мне. — Вы сказали — Сипягин?

— Да, — подтвердил я. — А в чем дело?

— Как его зовут? — спросил он, и я уловил дрожь в его голосе. — Виктор Андреевич?

— Нет, — покачал я головой, внимательно его разглядывая. — Его зовут не так.

— Слава Богу, — вздохнул он с облегчением. — Значит, однофамилец.

Залившая было его лицо серость уходила. Черты снова стали твердыми, в глаза вернулась ясность.

— Ну-с, что вас еще интересует? — весело осведомился он.

И тут наконец Марина не выдержала. Взяв меня за руку, она сказала, делая ударение на каждом слове:

— Его интересует твоя дочь!

Через две минуты мы неслись как угорелые по улице, через пять минут мы ворвались в мою квартиру, через семь минут лежали в постели. А еще через два часа Марина объявила, что дико хочет есть. Я пошел на кухню и сделал бутерброды себе и ей. Мы сидели, зарывшись с разных сторон под одно одеяло, и она тихо говорила:

— Ты не смейся над ним, он вообще-то мужик неплохой. Это сейчас у нас все шикарно, а ведь раньше было не так. Он во Внешторге работал, и какая-то гадина его подставила, отец не любит про это говорить. Короче, была растрата. В валюте. И он сидел, представляешь?

Я кивнул. Чего ж тут не представлять.

— А мы с мамой одни жили. А потом отец вернулся. И долго не мог никуда устроиться. А ведь у него четыре языка! И вот это эспэ с корейцами. И деньги появились, и все такое. Он радуется, как ребенок! Понимаешь? Я снова кивнул. Чего ж тут не понимать. Марина сидела в уголке кровати сгорбившись, обняв коленки руками. Мне казалось, что лицо ее светится в темноте. Вдруг она спросила:

— А за что тебя из сыщиков выгнали?

— Ты откуда знаешь? — поразился я.

— Знаю. Люди говорят.

— Кто? — спросил я, напрягшись. — Кто говорит?

— Какая разница? — взмахнула она белеющей во мраке рукой.

— Есть разница, — настаивал я.

— Ну, Малюшко, лифтер. Он всегда все знает. Так за что выгнали? Или не хочешь говорить?

Я не хотел говорить. Зачем ей это? Она тихонько вытянула под одеялом ногу и коснулась меня своей мягкой, кошачьей подошвой. Она умела обращаться с такими дураками, как я. Стасик Северин был сейчас воском в ее руках. Он не хотел говорить, но сказал:

— Я убил человека.

Марина не удивилась, не ахнула, не всплеснула руками. Только спросила:

— Хорошего?

— Необыкновенно, — ответил я.