С громким сердитым лаем нам навстречу выскочила припозднившаяся собачонка, она заливисто гавкала и даже грозно рычала, не подпуская нас к крыльцу.

— Назад, Худыш! — послышался уверенный голос, и в дверях появился хозяин. Харлампий Матуа смотрел на нас с высоты своего крыльца — чуть было не сказал: положения. И никакой радости не отражалось на его скуластом и смуглом, словно прокопченном на углях мангала, лице при виде нежданных гостей.

— Привет, Харлампий! — помахал ему снизу Кантария. — Почему в дом не зовешь, держишь на улице?

— Проходите, — угрюмо посторонился Матуа.

Комната, в которой мы оказались, была просторной, но с очень уж низкими сводами. Епифанов едва не задевал головой потолок. Потом мне объяснили, что это распространенное здесь явление: помещение с потолками меньше двух метров по каким-то неведомо кем придуманным правилам считается уже подсобным и оплате как жилое не подлежит. Свое «подсобное помещение» Матуа превратил в гостиную: здесь была мягкая финская мебель, горели по стенам светильники, посредине стоял огромный, персон на двадцать пять, обеденный стол. В углу на специальной подставке помещался видеомагнитофон «Панасоник», а над ним почему-то сразу три цветных японских телевизора разных размеров, установленных пирамидкой один на другом.

— Зачем три? — не удержался, спросил удивленно Кантария.

— Бывает, по разным программам интересные передачи в одно время идут, — нехотя пояснил хозяин.

Нестор только в затылке почесал.

— Ну ладно, — сказал он, усаживаясь за стол. Мы сели рядом. — Знаешь, почему приехали?

Харлампий угрюмо молчал.

— Позови сына, — сурово потребовал Кантария.

Лицо Матуа застыло. Он сжал кулаки на полированной поверхности стола и вдруг со всего размаху ударил ими себя по лбу.

— Мамой клянусь! — закричал он, и в голосе его была неподдельная мука. — Не трогал Русик этого шакала!

— Разберемся, — прогудел Епифанов. — Но для этого одних клятв мало.

— Вы разберетесь… — с тоской и угрозой процедил Матуа.

Несколько секунд он еще сидел, прижав к лицу кулаки, потом крикнул:

— Мзия! Позови Русико.

Сын был точной копией отца: такой же скуластый, копченый, только без харлампиевой заматерелости. Он остановился на пороге, глядя на нас исподлобья. Невозможно было не заметить — в глазах его прыгал страх.

— Подойди, сынок, — с болью сказал отец. — Сядь…

— Скажи, Русик, — неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, — сколько выиграл у тебя Заза?

Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.

— Пятьсот рублей, — еле слышно пролепетал отрок.

— Так, пятьсот рублей, хорошо, — ободряюще повторил Епифанов. — Отдал ты их ему?

Русик кивнул.

— А где взял?

— Я, я дал, — проворчал сквозь зубы Харлампий.

— Долг чести, да? — с плохо скрытым ехидством поинтересовался Кантария.