Позавчера они позвонили старому Калгану из автомата напротив. Марат представился приезжим коллекционером из другого города, объяснил, что телефон ему дали в нумизматическом обществе. Он знал, на чем подловить старика: сказал, что у нею в обменном фонде имеется уникальная русская монета — свадебный рубль, а ему требуются кое-какие другие. Нельзя ли встретиться с Давидом Моисеевичем, чтобы все это обсудить? Осторожный Калган предложил увидеться в обществе, приезжий с легкостью согласился. Договорились через час. Когда старик открыл дверь, чтобы выйти из квартиры, они с Шурой втолкнули его обратно, связали и положили на кровать. И все время, пока укладывали кляссеры с монетами в чемодан, Марат с мстительной радостью видел перед собой лицо Борьки — розового обалдуя. Вечером он сам позвонил в милицию и сообщил об ограблении: в их планы не входило, чтобы старик отдал Богу душу.

На следующий день они пошли к старухе, вдове известного художника. Когда-то ее муж читал лекции на факультете, и студенты теперь иногда помогали вдове: выполняли небольшие поручения в городе, перевозили летом на дачу. Она отплачивала им вкусным липовым чаем и потрясающими воспоминаниями — с ней водили дружбу Бенуа, Фальк, Лентулов, Бакст, Коровин, кажется, даже Кандинский. К восьмидесяти годам старушка ослабела телом, но дух все еще сохраняла светлым и ясным.

В бытность студентом сам Марат не бывал здесь, все не хватало времени. Но от однокурсников знал, что свидетельствами этой старинной дружбы висят по стенкам великолепные картины. Знал он и про домработницу, постоянно живущую в квартире.

Когда обсуждали план, Стариков предложил так и сказаться — студентами. Но Марат был категорически против: студенты — это конкретная привязка, оглянуться не успеешь, как выйдут на него. Нужен ход простой, доступный в принципе каждому, а значит, максимально безликий. И вот несколько дней назад вдове позвонили из домоуправления, поинтересовались, как работают краны, не гудят ли трубы. Дом был старый, давно без капремонта, и трубы, разумеется, гудели, и краны, конечно, текли. Пообещали на днях прислать слесарями вчера наконец слесарь явился.

Домработница открыла сразу, так, кажется, ничего и не поняв до тех пор, пока ее не заперли в ванной. Марат выдернул на всякий случай шнур телефона, стоящею в коридоре на тумбочке, и вошел в спальню к вдове.

В комнате было полутемно из-за спущенных штор, стоял застарелый запах лекарств. Хозяйка лежала на широкой кровати и даже не пошевелилась, когда вошли посторонние. Марат сразу бросился к стене с картинами, заранее твердо решив не отвечать ни на какие вопросы или мольбы. Но, к его удивлению, старуха не проронила ни слова во все то короткое, впрочем, время, что понадобилось ему для отбора лучших полотен и рисунков — Фальк, Кустодиев, Бенуа и Юон летели в один мешок. Стариков стоял в дверях. Под конец Марат даже хотел, чтобы она сказала хоть что-нибудь. И дождался.

— Мерзавец, — произнесла вдова только одно слово неожиданно чистым, каким-то молодым голосом. А больше ничего.

Видимо, у нее рядом с кроватью стоял параллельный телефон. Ничем иным невозможно было объяснить, что милиция подъехала так скоро. Они разминулись буквально в несколько секунд.

И вот сегодня третий, последний раунд, и он, Марат Галай, стоит у забора дачи профессора Бочарова, думая о том, что старуха права: он мерзавец. А еще он с тоской думает, что перестать быть мерзавцем ему уже не дано — назад дороги нет.

Тонкий, условный свист пробился к нему сквозь кусты. Похоже, дело сделано!

Не найдя ни одного открытого окна на первом этаже, они принесли из сарая за домом длинную садовую лестницу, о которой говорил Марат, и приставили ее к чердаку. Шалико, дрожа вместе с лестницей на осеннем ветру, влез наверх и выдавил чердачное окошко.