— Да, насчет Марата, — перебил меня Сухов. — Забыл тебе сразу сказать. Я тут проверил, пока ты читал, это не тот Марат.

— А какой? — спросил я довольно бессмысленно. От растерянности я, видимо, утратил способность нормально формулировать.

Но Сухов понял меня. Правда, по-своему.

— Интересно, да? — спросил он с хитрой улыбкой. — Ладно, узнаю для тебя лично.

Вот тебе и мгновенное озарение! Еще одно грустное подтверждение, что я не Моцарт и не Менделеев.

— Ничего, — утешал меня Сухов, подписывая пропуск на выход, — это бывает. Особенно, когда очень уж хочешь, чтоб так было. Видишь одни «за», а «против» будто и нету. Между прочим, в нашем деле — вреднейшая штука.

Я понял, что, войдя в это здание дилетантом, дилетантом из него выхожу.

— Короче, договорились, — сказал Сухов, пожимая мне на прощание руку. — Больше ты с ними не вяжешься.

Полчаса назад я бы ответил ему что-нибудь вроде: «Хорошо бы ты их тоже об этом предупредил». Но теперь промолчал.

У меня было над чем поразмыслить, шагая по длинным коридорам здания московской милиции. Опять стало неясно, откуда они узнали, что я живу у Феликса. А сейчас к этому прибавился вопрос, как меня обнаружили в Доме журналиста. Я чего-то не учитываю? Или тут нагромождение случайностей? А может, то и другое?

Когда я вышел на улицу, меня очередной раз озарило — без всякой связи с предыдущим. Но теперь я уже был научен скептически относиться к такого рода проявлениям своего организма. Осторожно, словно полное до краев блюдце, я донес свое открытие до ближайшего телефона-автомата и набрал номер Сухова.

— Забыл, что ли, чего? — поинтересовался он.

— Наоборот, вспомнил, — ответил я. — Эту сводную сестру Старикова зовут Елена Сергеевна и жену Латынина — тоже 'Елена Сергеевна. Может, стоит проверить, а?

Сухов молчал.

— Алло! — крикнул я в трубку.

— Не кричи, слышу, — сказал он, как мне показалось, с досадой. Проверили уже.

— Ну, и?..

— Опять ты суешь нос не в свои дела!

— Понял! — ответил я радостно.

— Учти, я тебе ничего не говорил, — сказал Сухов и повесил трубку.

А почему я, собственно, радуюсь, пришла мне в голову мысль. Разве это открытие, которое к тому же сделано до меня, что-нибудь проясняет? Нет, надо признать. Скорее уж наоборот — еще больше усложняет.

25

В кабинете было накурено до потолка. Протасов сидел за своим столом перед пепельницей, полной окурков, и читал какой-то журнал.

— Ну как тебе понравилось? — спросил он меня вместо приветствия.

— Что именно? — не понял я.

— Как «что»? Ты собственную газету читаешь когда-нибудь?

Тут только я вспомнил, что у Протасова в воскресенье должен был быть материал. Притом, что ему, кажется, все на свете давным-давно надоело, он к каждой своей публикаций относится трепетно, будто она первая. На следующий день приходит в редакцию с самого утра и бродит по коридорам, нарываясь на похвалы. Я сам люблю, когда меня хвалят, отмечают и все такое: газетная статья живет недолго, и, если не заслужила сиюминутного признания, на вечность рассчитывать уже не приходится. Но в последнее время мне стали что-то все меньше нравиться протасовские очерки, начало казаться, что он повторяется… Скрывать это с каждым разом было все труднее, он и так посматривал на меня волком, и я приноровился отнекиваться: не читал, не было времени.