Я бегом бросился обратно к своей машине, но, когда через минуту выехал за поворот, не увидел на прежнем месте ни грузовика, ни черных «Волг», пропали и оба «жигуленка». Сгинули как наваждение, будто не было их никогда.

Из ближайшего автомата я позвонил Завражному и сказал, что материал надо вынимать из номера.

— Зарезал, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Очень хорошо понимаю.

— Убить тебя мало, — сказал он с чувством и, по-моему, обиделся, услышав, что я засмеялся.

Когда я поднялся к нам на этаж, в комнате дежурной бригады творилось черт знает что. В десятом часу переверстывать вторую полосу — это чепе, да еще какое! Замответсека отказывался даже смотреть в мою сторону. Что делается сейчас в наборном цехе, мне даже не хотелось думать.

Впрочем, теперь уже от меня ничего не зависело. Все неприятности обрушатся на мою бедную голову завтра. Но одно свое подозрение я хотел проверить сегодня, немедленно.

Я зашел в пустой сейчас кабинет Феликса, сел к телефону и набрал номер.

— Алло, — произнесли на том конце провода.

— Можно попросить Максимова, — сказал я, изменив голос.

— Отсутствует, — ответили мне, и по тону я понял, что трубка сейчас будет положена.

— Минуточку! — крикнул я сиплым басом. — А не знаете, где он сейчас? Это его товарищ, он мне позарез нужен.

— Всем позарез нужен Максимов, — проворчал мой собеседник. — Болтается по городу. Не знаю я, где его искать. Часа три назад поехал куда-то в Крылатское, что ли. Скоро, поди, должен появиться, его тут тоже ждут не дождутся.

В трубке послышалось хихиканье, и я, не попрощавшись, положил ее. По крайней мере, одной загадкой стало меньше. Ибо по дороге в редакцию я методом простого исключения вычислил, что только один человек мог одновременно знать и про Феликса, и про Дом журналиста, и про Крылатское мой сосед по кабинету.

Я толкнул дверь и остановился на пороге. Протасов сидел за своим столом.

— Ну, навел ты шороху, Игорек, — сказал он с ухмылкой. — Потащат тебя завтра на цугундер.

Я молча смотрел на него, с удивлением ощущая, что злость моя куда-то уходит. Что ей на смену приходит что-то вроде гадливости. Я знал Протасова много лет, и мне было нелегко в одну минуту перестроиться в отношении к нему. Поэтому я постарался сдержаться.

— Валя, — сказал я мягко, может быть, даже чересчур, — ты всегда рассказываешь всем, кто мне звонит, где меня найти и чем я занимаюсь?

— А что случилось? — спросил он.

— Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

Он пожал плечами:

— Если очень просят — рассказываю, конечно. Случилось что-нибудь?

— Случилось, — сказал я, присаживаясь на стол напротив него. Случилось, что меня за последнее время раза три могли убить или искалечить — и все с твоей помощью.

Его глаза тревожно забегали.

— Игорек, — сказал он обиженное — откуда ж я мог знать? Ты ж меня предупредил, я ж как рыба… А то звонят тебе целый день — всем вынь да положь Максимова…

Я внимательно следил за его лицом. Придуривается или действительно все так и есть? Но ведь когда-то он работал так же, как я, неужели все забыл? Неужели может человек вот так перемениться, чтобы все забыть? Он глядел на меня, по-детски надувая губы, как бы говоря: «Зачем зря обижаете?!»

Похоже, не придуривается, решил я наконец. И тогда не осталось даже гадливости. Так, одна пустота.

— Знаешь, Валя, — сказал я, пересаживаясь за стол, к телефону.