Спросил прямо, без обиняков:

— Надолго к нам?

— Навсегда! — ответил Вячеслав.

— Как?

— А так. Вот поставил палатку и буду восстанавливать храм. Пока не увижу золочёный крест на куполе — не отступлюсь. А когда закончу храм, служить в нём буду.

— Служить?.. Так ведь учёность церковная нужна. Я так понимаю.

— Учёность — дело наживное. Строительный институт я окончил, а там осилю и духовную семинарию. На всё нужна воля и поддержка Его…

Вячеслав поднял над головой палец:

— …то есть Господа-Вседержителя.

— Да ты, я смотрю, верующий?

— Да, дядь Жень. Верующий глубоко и душевно, то есть всем сердцем и душой. Потому и храм самый древний на Дону восстанавливать приехал.

— Храм — дело нешуточное. Его в одиночку не поднимешь.

— Подниму, — пообещал Вячеслав. — Мне бы Господь дал здоровье, а всё остальное в моих руках. А там, глядишь, и в народе Божья благодать проснётся, чем ни на есть помогут. Я так думаю. Для начала восстановлю дом церковный, а там примусь и за храм.

Евгений знал этот старый дом, и тоже, как церковь, выложенный из крупных камней, — здесь, по рассказам стариков, староста церковный жил.

Зашли в дом, и тут под навесом, настеленным из старых досок, Вячеслав устроил себе нечто вроде верстака. На двух почерневших от времени досках уж был разложен инструмент: рубанки, пилы, молотки.

— Вас будто бы досрочно отпустили?

— После вашей отсидки мне ещё три года оставалось, но по чьему-то доносу меня неожиданно вызывает начальник лагеря и в лоб задаёт вопрос: «А чем вам новая власть не нравится?» Я тоже ему прямо в лоб: «А вам она нравится?» Он от ответа уходит и уже тихо говорит: «Чем будете заниматься на воле?» А я по-прежнему леплю в глаза: «Я всё время, которое мне отпущено судьбой, буду бороться за справедливое устройство жизни». — «А как вы понимаете это самое справедливое устройство?» — «А так, как и мои деды понимали, когда шли на штурм царизма. Социализм, монархия, православие и русская держава в прежних границах». — «Что-то я не очень понимаю: революцию против царя вы приветствуете, а сейчас и сами за царя-батюшку?» — «Да, за царя-батюшку, но только за русского, чтобы наш был, родной.

Выслушал меня начальник лагеря, помолчал в раздумье, а потом решительно поднялся из-за стола, сказал:

— Видно, не зря ты, Вячеслав, журналистом работал: много ты знаешь, а ещё больше понимаешь. А теперь вот о чём я тебя попрошу: иди-ка ты к себе в барак и никому о нашем разговоре ни слова. А я постараюсь раньше срока выпустить тебя на свободу.

И когда я, поблагодарив его, выходил, остановил меня и тихо проговорил:

— Будь осторожнее, Вячеслав. Кукиш против власти держи в кармане.

Спросил Евгений:

— У тебя еда есть?

— Есть, а вы что — есть хотите?

— Ну, ты же, все-таки, как бы гость у нас. Завтра ко мне в дом переходи. Он тут рядом.

— Да нет, дядя Жень, я тут буду жить. За лето обустрою себе вот этот дворец…

Евгений покачал головой.

— Ну, Вячеслав, и замахнулся ты. Храм… Да он, родимый, вон какой! Разве один-то осилишь?

— Осилю, — ещё раз пообещал Вячеслав. — Человек многое может сделать, если воля Божья на то будет.