– Вот именно. – Правда, Йена ничто не соблазняло. – Но вы поезжайте, если хотите.

Как мог Ренсдейл отправиться к девкам после таких слов?

– Нет, нет, я тоже должен думать о своем будущем сыне. И потом, мне не хочется подцепить сифилис или еще какую-нибудь заразу.

Оба посмотрели на Карсуэлла.

– Да, я, пожалуй, тоже откажусь от этих развлечений. Воздержание принесет пользу моей душе. Буду воздерживаться пару недель, посмотрим, что из этого выйдет. Или неделю. Или до конца этой недели.

– Стать монахами – прекрасное дело, но чем же еще нам заняться? – спросил Ренсдейл с грустью в голосе.

– А чем вы занимаетесь дома? – заинтересовался Йен. – Или вы каждый день ходите в гости?

– В деревне? Мы бываем на вечерах, по воскресеньям обедаем со сквайром и его женой. Я хожу в пивную, иногда играю в карты, иногда – в «дротики». Но обычно мы сидим дома. Так спокойнее, понимаете. И дешевле. Вероника шьет, я смотрю на нее.

– Черт побери, вы смотрите, как шьет ваша жена? – Карсуэлл пришел в ужас. – С таким же успехом можно смотреть, как ваши овцы отращивают шерсть.

Ренсдейл вспыхнул.

– Мне нравится смотреть на нее, когда она погружена в свое рукоделие и не может ворчать и жаловаться. Я люблю мою старушку. Мы беседуем – о том о сем.

– Черт побери, – повторил Карсуэлл.

Йен не понял, почему его друг бранится – потому ли, что Ренсдейл любит смотреть на эту мегеру, или потому, что он ее любит. Но он понял этого человека. Он подумал о том, с каким удовольствием будет смотреть на Афину, когда она сидит с вышиванием, болтать с ней о том, как они провели день, обсуждать его будущую речь в парламенте, беседовать на самые разнообразные темы. Ее суждения обычно взвешены и разумны. Потом они лягут в постель.

Возможно, семейная жизнь не так уж и тягостна. Йен надеялся на это, поскольку воздержание слишком обременительно.

Карсуэлл пошел поискать, с кем сыграть в карты, а Йен и Ренсдейл продолжали беседовать.

– Расскажите мне об Афине, – попросил Йен, – чтобы я мог лучше понять ее.

– Вы никогда не поймете женщину, но я попытаюсь. – Ренсдейл стал рассказывать Йену не об Афине, а о второй жене своего отца, в качестве примера. – Дочка простого землевладельца, чуть ли не на двадцать лет моложе его. Между вами и Эффи разница в десять лет. Это прекрасно. А мой отец стал посмешищем для всего графства, этакий старый дурень рядом с молоденькой кобылкой.

Он хотел еще сына, этот покойный виконт, и чтобы жена согревала ему постель. Он, вероятно, любил эту женщину, рассказывал Ренсдейл, потому что стал угасать, когда она умерла родами, и озлобился. Старый виконт возненавидел мальчика, ставшего причиной ее смерти, был в ярости от того, что младенец очень слабый, худосочный, – это оскорбляло его мужское достоинство. Только маленькая Афина любила этого хилого младенца, отец ее тоже возненавидел за то, что она походила на мать и объясняла ему, как воспитывать сына. С самого детства она была упрямицей, такой и осталась. Из упрямства она отказалась принять предложение графа, хотя на лучшую партию ей надеяться нечего.

Прислуга относилась к ней как к хозяйке Ренсдейл-Холла, даже когда Ренсдейл привел в дом молодую жену, и Афина ничего не сделала, чтобы изменить это отношение. Она всегда считала, что знает, что и как нужно делать, обращалась со слугами как с членами семьи, ставила интересы арендаторов выше интересов семьи. Ренсдейла она раздражала, Афина хорошо умела считать и разбиралась в бухгалтерских книгах. Он мог всегда нанять секретаря, который не станет сердиться, если он увеличит ренту арендаторам.