– Мы отнесем его в карету, – заявил Йен. – Отвезем ко мне домой. Там за ним будут лучше ухаживать.

И прежде чем кто-либо успел возразить, Йен осторожно поднял на руки обмякшее тело. Карсуэлл стоял рядом, готовый прийти на помощь, но помощи не потребовалось. Человек этот весил не больше, чем мешок с зерном. Первым в карету сел врач, Йен передал ему свою ношу, потом сел сам, приказав кучеру гнать. Карсуэлл крикнул, что он позаботится о Филиотте, об исчезнувшем груме и о Пейдже.

– Мы будем всем говорить, что это были тренировочные стрельбы, Йен, – крикнул он вслед отъезжающей карете, – это был промах во время тренировки!

В противном случае, согласился Йен одной частью своего рассудка, окажется, что он хладнокровно застрелил ни в чем не повинного человека. Если тот умрет, он, Йен, окажется убийцей. Не важно, что это был несчастный случай. Дуэли запрещены законом, так что выстрел в свидетеля – еще более тяжкое преступление. Вряд ли графа повесят, но ему все же придется покинуть Англию на некоторое время. А может быть, и навсегда. Или родственники пострадавшего пожелают получить сатисфакцию. Видит Бог, они имеют на это право. Хотя его кровь – Господи, сколько там было крови! – не вернет этого человека. Мысли у Йена мчались галопом, рука прижималась к ране на худой груди, как велел врач. Другой рукой он вытирал кровь на его лбу и щеках, умоляя его открыть глаза, не умирать. Человек никак не реагировал, но то, что Йен обнаружил под запекшейся кровью, заставило его похолодеть – там не было ни бороды, ни усов, ни морщинистых щек. Он застрелил мальчика.

Господи, он застрелил мальчика! Йен едва не задохнулся, когда обнаружил истину. Мальчика лет пятнадцати-шестнадцати. У него были волнистые белокурые волосы, тонкий прямой нос. Курточка из дорогой ткани, блестящие сапоги, и то, что его сопровождал грум, свидетельствовало о том, что юноша – сын джентльмена или богатого горожанина. Это, конечно, не имеет значения, юноша из хорошей семьи обладает таким же правом на жизнь, что и сын жестянщика. Да, это не имеет никакого значения, разве что Йену придется рассказать о том, что случилось, не кому-то там, а человеку из общества.

Он застрелил мальчика. Мальчик был чьим-то любимым сыном. Был гордостью и радостью матери. Надеждой отца.

Йену захотелось взять пистолет, который он положил под сиденье, и застрелиться. Но врач велел ему зажимать рану уже обеими руками, чтобы остановить кровотечение. Если он убьет себя, мальчика этим все равно не вернуть. Его молитвы – не говоря уже о возможностях, которыми он обладал, будучи, богатым и наделенным большой властью графом, – могли все же спасти раненого. Йен поклялся, что сделает все, что сдвинет горы, если понадобится, лишь бы обеспечить своей жертве наилучший уход, самых опытных врачей – все, что потребуется, только бы тот выжил, только бы простил его, Йена.

Сам он никогда себя не простит. Он застрелил мальчика.

– Никакой нюхательной соли, – проворчал врач.

– Мне это и не требуется, – возразил Йен. Видеть кровь было мучительно, но терять сознание он не собирался.

– Я имею в виду мальчика, милорд. Я не стану пытаться привести его в сознание, пока мы не устроим его. Ни к чему, чтобы он мучился еще больше от дорожной тряски.

– Конечно, – сказал Йен, еще больше устыдившись.

Мальчик не пошевелился до тех пор, пока карета не остановилась перед Мэддокс-Хаусом на Гросвенор-сквер. Кучер Джед спрыгнул на землю, как только появился слуга, чтобы подержать тяжело дышащих лошадей, и крикнул груму, что во время состязаний в стрельбе произошел несчастный случай.