— Так вы, значит, с Принц-Лягухом отваливаете? — молвил я.

Француз на это рассмеялся — вот же окаянный галльский жопоеб, прости господи. Ничто так не раздражает, как благородная персона, ведущая себя благородно.

— Да, Карман, я уезжаю, но тебе я скажу одно — и ты должен это запомнить и никогда не забывать…

— И то и другое сразу?

— Заткнись!

— Слушаюсь, госпожа.

— Ты всегда должен помнить и никогда не забывать, что ты, будучи Шутом Черным, шутом темным, Королевским Шутом, патентованным дураком и Олухом Царя Небесного, призван был сюда вовсе не для этого. Ты здесь для того, чтобы услаждать меня. Меня! Поэтому когда сложишь с себя все титулы, дурак останется, и он — отныне и навсегда — мой дурак.

— Батюшки, да во Франции ты хорошо устроишься — там противность почитается за добродетель.

— Мой!

— Отныне и навсегда, миледи.

— Можешь поцеловать мне руку, дурак.

Йомен отпустил меня, и я склонился к ее руке. Но принцесса ее отдернула, развернулась, опахнув меня полою платья, и двинулась прочь.

— Извини, я тебя разыграла.

Я улыбнулся в пол.

— Вот сучка.

— Мне будет не хватать тебя, Карман, — бросила она через плечо и поспешила вдоль по коридору.

— Так возьми меня с собой! Возьми нас обоих с Харчком. Француз, тебе же пригодится блистательный шут и огромный неуклюжий мешок ветров, а?

Но принц покачал головой — и, на мой вкус, в глазах его читалось чересчур много жалости.

— Ты шут Лира — с Лиром тебе и быть.

— Твоя жена только что другое сказала.

— Ничего, научится, — ответил принц. Он развернулся и направился вслед за Корделией. Я кинулся было за ними, но капитан зацепил меня за руку.

— Отпусти ее, парнишка.

Следом из залы вышли сестры с мужьями. Не успел я и рта раскрыть, как капитан мне его плотно закупорил ладонью и поднял над полом. Я брыкался. Корнуолл потянулся к кинжалу, но Регана урезонила его:

— Ты только что заполучил себе королевство, мой герцог, а вредителей истреблять — холопья потеха. Пусть жалкий дурень маринуется в собственной желчи.

Она меня хотела. Это ясно.

Гонерилья даже не глянула мне в глаза — поспешила мимо, а супруг ее Олбани лишь покачал головой, проходя. Сотня блистательных острот скончалась от удушья у меня на языке под толстою перчаткой капитана. Лишенный сим дара речи, я потряс герцогу своим гульфиком и попробовал исторгнуть из недр выхлоп, но, увы, заднепроходная труба моя не нашла в себе ни единой ноты.

И тут, словно бы боги решили мне на выручку прислать свое смутное и вонючее воплощение, в дверях возник Харчок. Шел он несколько прямее, чем было ему свойственно. Не сразу я понял, в чем дело: кто-то накинул ему на шею петлю, приделанную к копью, которое острием едва ли не вонзалось ему в затылок. Следом в коридор вышел Эдмунд. Он держал другой конец копья, а по бокам шли два латника.

— Капитан, значит, с тобой тут развлекается, Карман? — поинтересовался Харчок, не ведая, какая опасность нависла над ним самим.

Куран уронил меня на пол, но придержал за плечи, чтоб я не кинулся на ублюдка. Отец и брат Эдмунда маячили у него за спиной.

— Ты был прав, Карман, — сказал ублюдок, чуть подталкивая Харчка острием, чтобы вернее дошло. — Убить тебя будет довольно, дабы навсегда скрепить мое неблагоприятное положение, а вот заложник — это пригодится.