— В последнее время ты что-то много возишься с Корделией, — молвила Регана, достославно нежась в мягком сияньи послеслучки (меж тем рассказчик ваш растекся лужей пота на полу — его без долгих рассуждений свергли с ложа по оказаньи им услуги благородной). — Я ревную.

— Она же еще маленькая, — молвил я в ответ.

— Но когда ты у нее — ты не у меня. А она меня младше. Это неприемлемо.

— Но, госпожа моя, мой долг — развлекать юную принцессу, дабы улыбка не сходила с ее уст. Так распорядился ваш батюшка. Кроме того, если я бываю занят, у вас может бывать тот крепкий парняга из конюшни, он же вам нравится, или тот молодой йомен с бородкой клинышком — ну или тот шпанский герцог или кто он там, что в замке уже месяц. Он хоть одно слово по-английски-то знает? Мне кажется, он потерялся.

— Они все не то.

На сердце мне потеплело от этих слов. Может, это и называется нежностью?

— Ну да, у нас с вами зародилось нечто…

— Они покрывают меня, как козлы, — в том нет искусства, и я уже устала орать им, что нужно делать. Особенно испанцу — ты прав, ни слова по-английски он не понимает.

— Прошу прощения, миледи, — молвил я. — Но мне при всем при том пора. — Я встал, извлек свой камзол из-под шифоньера, рейтузы из очага, а гульфик снял с шандала. — Я обещал рассказать Корделии про грифонов и эльфов за чаем с ее куклами.

— Никуда, — рекла Регана.

— Я должен, — рек я.

— Хочу, чтоб ты остался.

— Увы, расставанье повергает в сладкую тоску, — молвил я. Нагнулся и поцеловал опушенную ямочку у нее в истоке попы.

— Стража! — рявкнула Регана.

— Простите? — недослышал я.

— Стража! — Дверь ее светлицы распахнулась, заглянул встревоженный йомен. — Взять этого мерзавца. Он надругался над твоей принцессой. — За два мгновенья ока она выжала из себя слезы. Ну не чудо ли, а?

— Ебать мои чулки, — рек я, когда двое здоровых йоменов подхватили меня под мышки и поволокли вслед за Реганой в большую залу. Ночной халат ее был распахнут и вился полами за ней, а она выла во всю глотку.

Мотив сей мне казался знакомым, но уверенности в исполнении, что приходит с повтореньем, я не ощущал. Возможно, дело было в том, что когда мы вошли, Лир правил суд. Там выстроилась целая очередь крестьян, купцов и мелких аристократов, король выслушивал каждого и выносил сужденье. У него как раз настал христианский период — он начитался про мудрость Соломона и экспериментировал с властью закона. Ему казалось, что это весьма затейливо.

— Отец, я настаиваю, чтобы вы повесили этого шута тотчас же!

Лир опешил — не столько пронзительностью дочернего требования, сколько тем, что она стояла с голым фасадом перед просителями и даже не пыталась прикрыть наготу. (О том дне впоследствии слагали легенды: сколько жалобщиков, узрев снежнокожую принцессу во всем ее достославном величии, сочли беды свои банальными, да и всю жизнь свою никчемной, и разошлись по домам бить жен или топиться в мельничных прудах.)

— Отец, этот дурак меня осквернил.

— Сие граненый пузырь крысиной икоты, государь, — рек я. — Покорнейше прощенья просим.

— Глаголешь ты поспешно, дочь моя, и, похоже, бесновата до пеноизверженья.